Надежда Лидваль – День города (страница 6)
– Веду его сегодня на балет.
– Фигасе. А на какой?
– Про Куста.
– Фу.
– Чё «фу»? Я виновата, что у нас больше ничего не показывают?
– В школе каждый год на эту ботву водили. Задрали, блин. Смотреть как будто больше нечего.
– Кому ты рассказываешь? Я б лучше пожрать куда-нибудь сходила вместо этого балета. Но он говорит: хочу на русский балет. Ладно, думаю, фиг с тобой, сходим.
– Слушай, а вы бы слетали с ним в Москву или в Питер, отдохнули бы нормально. Там тоже балет показывают.
– Да не, рано еще куда-то вместе ехать. Только познакомились. Я ж не буду ему предлагать.
– А чё он, жлоб?
– Да фиг знает. За билеты заплатил вроде без всяких. По двести рублей. Вчера с ним поужинали, тоже заплатил.
– Молодец какой.
– Да чё молодец? Говорит такой: я типа знаю, что в вашей стране так принято. У вас женщины оскорбляются, если им предлагаешь платить пополам. Прикинь? То есть он не потому заплатил, что сам захотел или что для него это нормально, а потому, что ну раз у вас так принято, то нате.
– А какая разница?
– Как – какая? У себя в стране он, значит, так делать не будет.
– А ты уже намылилась уезжать?
– Я никуда не намылилась. Но если позовет, что мне терять?
– Слушай, а что с Костей?
– А что с ним будет?
– Ну вы с ним как, расстались уже бесповоротно? Юлька интересуется.
– Вот дрянь.
– Ну так что у вас?
– Слушай, я сама не поняла, если честно. Не, я ему сказала, что типа все, у меня другой, адье. Но чё-то мне кажется, он не поверил.
– А ты ему говорила, что ты с иностранцем замутила?
– Нет, зачем? Чтоб он мне весь мозг вынес?
– Блин, Наташ…
– Что?
– Я такая дура, Наташ.
– В смысле?
– Да я Славику вчера проболталась про твоего Хавьера и забыла ему сказать, чтоб он Косте не говорил.
– Ксюша!
– Да чё «Ксюша»? Знаю я, что дура. Прости, а?
– Блин.
7
На сцене – раскрытая книга высотой в полтора человеческих роста. Перед ней уже минут семь мечется главный герой: вертится, скачет, перелетает с одного края сцены на середину и с середины – на другой край, картинно перебирает ногами. И все это со страусиным пером в руке. Вот он наконец останавливается возле исполинских листов, поворачивается к залу тугими ягодицами. Одно колено присгибает, другую ногу вытягивает вбок, поднимает перо над головой, опускает его к книге, и выводит что-то невидимыми чернилами, и встряхивает при этом золотыми кудрями.
В ту же секунду из-за кулис выплывает тонкая барышня в воздушных юбках и с маленькой, как будто детской, короной на голове. Балерина мелко переступает ножками, руками делает что-то хрупкое, скользит, кружится невесомо и с устойчивым аккордом застывает на месте. С другого конца ей навстречу вылетает загорелый юноша в чалме и с голым торсом. Под бешеный свист инструментов он отдается дикой пляске со вскидыванием ног во всевозможных направлениях, чем очень пугает барышню – она закрыла личико, она отвернулась, она уже плачет. Восточный красавец своими пируэтами едва не сносит книгу, но вовремя останавливается и за это срывает аплодисменты. Потом они с барышней исполняют сложно-эмоциональный номер, где она: «Ах нет, прошу вас» – и все ручками, ручками. А он то тут ее поймает, то там подхватит, и она как будто бы не против, но в то же время как будто бы и не за, и в конце концов он ее уносит, перекинув через плечо и залихватски свистнув, чем опять срывает аплодисменты.
Хавьер глядел не отрываясь, старался вникнуть в сюжет. Из программки, не без помощи Наташи и переводчика в телефоне, он выяснил только то, что балет называется «Куст. Прыжок в вечность» и что повествуется в нем о непростой судьбе великого Федора Михайловича Куста – опального писателя, узника и крамольника с душой пирата.
Наташа сидела рядом, закинув ногу на ногу – красивый профиль со вздернутым в меру носом и копна волос, голубоватых в волнах сценического света, – листала пальцем в телефоне и зевала с закрытым ртом. Хавьер взял ее за руку. Она не ответила на пожатие, но и руки не отняла.
На сцене тем временем место книги заняла скала. К ней приковали главного героя – того, что с кудрями, – а под ноги ему бросили наполовину сожженную книгу. Видимо, герой и был тем самым Федором Михайловичем. Несмотря на кандалы и цепи, он умудрялся одними ногами изображать стремление к свободе и презрение к своим пленителям. Те же – стражники-детины с секирами – стояли невозмутимо справа и слева от скалы и, казалось, даже знать не хотели, кто там рядом извивается, даже как будто бы стыдились своего положения – в общем, старательно делали вид, что ничего не происходит, пока узник в них не плюнул – в обоих одновременно. Вот тогда в стражниках проснулся интерес. Медленно так, грозно они приблизились к писателю. Один схватил его за локоны, другой поднес секиру, их спины сомкнулись и закрыли все самое интересное. Хавьер вытянул шею, но увидел то, что нужно, не раньше, чем стражники расступились отрепетированным шагом и показали всем зрителям, что они сотворили с несчастным. Тот, что справа, держал в руке золотистые волосы пленника. Тот, что слева, под кряканье тубы хохотал беззвучно, хватаясь за живот. А Федор Михайлович Куст поник, обвис на своих цепях, не в силах даже поднять голову. Ведь она была у него наполовину лысая. Антракт.
Наташа побежала в туалет, Хавьер пошел бродить по театру. Наткнулся на большое скопление людей, завернул. Оказалось, буфет. Разобраться, что дают и наливают, можно было с трудом, потому что барную стойку и витрину плотно облепили спины. Хавьер успел заметить только чайные пакетики, оранжевые икринки и фрагмент колбасы. Пока гадал, где у этой очереди хвост, к нему подошли. Пока получал толчки от оголодавших зрителей и невольно толкался сам, его тепло обняли за плечи. Хавьер обернулся на такую внезапную нежность и увидел человека холеного, в костюме, при бабочке, с пунцовыми, как будто накрашенными, губами. Он улыбался и жестом приглашал к столу.
– Please. I invite. Be our guest. Please[10].
Хавьер обернулся, поискал глазами Наташу, но ее не было, а была лишь прежняя толкотня театралов, да еще появилась какая-то женщина, которая пыталась со скандалом купить воды.
Стол, к которому подвели Хавьера, был заставлен тарелками с буфетными бутербродами и пирожными, даже ни разу не тронутыми, ни разу не надкусанными, как будто это все для Хавьера было специально накрыто и ждали только его. Их было трое – холеный господин и две его спутницы, женщины немолодые, но очень приятные, очень смешливые, очень напудренные и подозрительно похожие, как разные близнецы или как люди, которые делают вид, что они близнецы. Дамы представились:
– Агнес.
– Жюли.
И протянули Хавьеру сморщенные руки в браслетах и рыжих пятнышках. Руки были почти одинаковые.
Хавьер тоже представился, сказал, что он из Чили, приехал к своей девушке. Агнес и Жюли восторженно кивали, говорили: «О!» и «Ах!» – но взгляд у них при этом был такой, будто они давно знают про Хавьера и все его жизненные обстоятельства и не признаются ему в этом, только чтобы не смущать. Хавьер чувствовал себя Брэдом Питтом, вокруг которого все старательно делают вид, что слышать не слышали ни о каком Брэде Питте.
Ему налили белого вина, положили бутербродов. Ему пододвинули тарелку с фруктами. Его хвалили за то, что он так хорошо и с аппетитом ест, журили за то, что отказывается взять еще, даже обижались – тогда он соглашался проглотить очередное пирожное, и все снова были им довольны. За Хавьера поднимали тосты. Мужчина с красными губами не скрывал своих теплых чувств и чуть ли не со слезами благодарил гостя за то, что тот осчастливил их своим визитом, не поленился пролететь полмира ради встречи с ними. За Хавьера. За Хавьера!
В кресло он плюхнулся с третьим звонком. Живот раздуло до опасного натяжения, вдох давался с трудом. Хавьер посмотрел на визитку, которую оставил ему холеный мужчина. На одной стороне – «Андрей Андреевич. Глава Комитета городских проектов». На другой – «Andrew. Head of Committee of City Projects». И телефон.
Наташа пробиралась мимо чужих колен с другого конца ряда, когда свет уже погасили.
– Очередь – пипец.
Вторая половина спектакля была многолюднее и динамичнее: тут и пляски каторжников в ножных кандалах, и буйный главный герой, уже изрисовавший чем-то символичным свой полулысый череп, и стычки с острожным начальством, которое сплошь в белой форме, и чистое лицом, и располагавшее к себе куда больше, чем оборванцы в робах. Вообще Федор Михайлович с каждой сценой вел себя все менее симпатично. То у коменданта крепости, который благодушно поил его чаем, все ложки сопрет, то медсестру в госпитале укусит до крови. А самое неприятное – бунты, вечно какие-то бунты. Все никак не угомонится Федор Михайлович. Подбивает сокамерников на бессмысленные восстания. Докатились до того, что захватили весь острог, а потом и город, который по составу декораций, впрочем, мало чем отличался от острога, разве что наличием женщин. Пошли бесчинства и разврат. Поминутно кого-то куда-то тащили. Тут саблями машут, там флаги жгут, здесь моются в тазу.
Наташа сидела в телефоне. Хавьер смотрел балет изо всех сил, но мельтешение фигур, уютная темнота зала и съеденные бутерброды утягивали его в сон. Во время испанского танца ему сквозь полуопущенные ресницы привиделось, что Агнес и Жюли щелкают кастаньетами у него за ушами. Женщин он не видел, но знал, точно знал, что это они и что в этот момент одну не отличить от другой. Присутствовал в его грезе и Андрей Андреевич: он пересчитывал спички. Хавьер хотел предложить свою помощь, но тут его толкнули в бок, он хрюкнул и проснулся. Наташа по-прежнему смотрела в телефон.