Надежда Кравченко+ – Сказания о руде ирбинской (страница 17)

Разъярённым медведем рыкнул мужик, схватил метлу и выбежал на улицу искать блудню. Увидел её в толпе хохочущих баб и девок и остервенело начать лупить всех подряд метлой. Завизжав, бросились молодицы врассыпную, а родная жена, поджав губы, стояла перед ним столбом и не шелохнулась. Только злые огоньки зажглись во тьме вызывающего взгляда. И гармонист вытаращил на Константина наглые глаза, вырвал из рук метлу:

– Ты что, мужик, ошалел? На людей кидаешься.

Яростно заскрипел зубами Аграфёнин муж, схватил гармониста за горло:

– На чужое не зарься! Пр-р-идавлю!

А потом сорвал с головы жены серую шалку, намотал на кулак волнистые пряди волос и поволок к дому. Заволок во двор, повалил на снег. Сначала долго пинал ногами, а затем, остервенев, вытащил из подворотни доску и её ребром начал хвостать жену. Так бы и забил насмерть бабу, кабы опять не спасла молодуху бабка Федотья. Она потихоньку ковыляла с соседских родин мимо их избы. Услыхала глухие удары и надсадный хрип и догадалась заглянуть в полураскрытые ворота. А потом изо всей силы огрела изверга по хребту клюкой:

– У-у-у, изверг! Совсем осатанел, уёму на тя нет!

Оглянулся на старуху Константин, сгоряча даже замахнулся на ведунью, но та выставила вперёд клюку и зловеще проскрипела:

– Токмо посмей вдарить, вражина! Весь остатний век на болоте лягухой квакать будешь!

Опешил мужик, плюнул, бросил наземь доску и убежал в избу. И снова целый месяц оборотка ходила и выхаживала Аграфёну. Прикладывала к её безобразно распухшему лицу примочки, качала седенькой головой, бурчала под нос:

– Эх, каков цвет лесной изурочили. Каб ни дурню досталась, вообче бы красавицей писаной стала. Всем бы от той красы лучезарной на земле грешной светлее стало.

Но и на этот раз волхидка чудо свершила. Выправила молодухе лицо. Лишь небольшой шрам на лбу остался.

Стали молодые и дальше вразброд бытовать. Хоть сидят, спят вместе, да глядят врозь. А в недружной семье добра не бывает. Изменилась Аграфёна. С виду смиренна, а в глазах жгучая ненависть, как чёрная адова смола закипела.

Молчком живёт, хотя свекровь день и ночь зудит:

– Сколь можно бытовать кукушкой?[86] Мужу приплод нужон. А ты, нетеля, который год порожняком гуляшь.

Аграфёна вскинет на неё глаза и так страшно взглянет, что старуха попятится и перекрестится:

– Истинно говорю, сатанинское отродье в дом взяли.

Примолкнет, а сама бочком-бочком сыну наговаривать на сноху:

– Не хотит баба тебе родить. А так хочется до своей смертушки с внучонком потетешкаться. Знатьё, вдоволь не нагулеванилась ишо молодуха.

Скрипнул мужик зубами и злобно уставился на согнутую спину Аграфёны, добела шоркавшую дресвой тёсаные половые доски. Вдруг он ухмыльнулся в длинные усы и гнусаво процедил:

– Не нагулеванилась, баешь? А я щас враз устрою гулеваньице. Вдоволь потешу разлюбезную жёнушку.

Сходил в сени, принёс дряхлую ещё дедовскую ливенскую хромку и конский кнут. Сел на лавку, смахнул ладонью пыль с выцветших бардовых мехов, поставил на расшеперенные колени инструмент, кнут положил рядом на скамью. Неумело затыкал пальцами в пожелтевшие клавишные кнопки, и со всей дури рванул ветхие меха. Двухрядка медноголосо рявкнула. Константин издевательски прищурился на разогнувшуюся и насторожённо уставившуюся на него жену.

– Ну, что, дролечка, скушно те в мужнином дому?

Приподнялся и перетянул её по спине сыромятным плетевом кнутовища:

– А ну, пляши, выдерга! Да до упаду, штоб боле не тянуло на тырло с ухажёрами взлягивать.

Аграфёна вздрогнула от удара и неуверенно стала топтаться на одном месте, притопывая босой ногой в грязной луже, что натекла из опрокинутой ударом кнута помойной бадейки. Она исподлобья взглядывала то на злорадную улыбочку свекрови, то с отчаянием в свирепые, беспощадные, как у медведя-шатуна, маленькие глазёнки мужа. Нескладно хрипела и взвизгивала гармонь, нелепо взмахивали в безумной пляске бязевые рукава рубахи, подол сарафана елозил по грязному полу. Время от времени Константин взбадривал жену очередным хлёстким ударом:

– Шибче, шибче наяривай!

А свекровь из угла наставительно скрипела:

– Муж не бъёт, а тебя – беспонятницу – уму-разуму учит. Штоб не повадно было на дурное. Ишь ты, взяла волю от мужа родного морду воротить. А то я не слышу, как ты по ночам выкамуриваешь. Не больно ласкова-то к суженому. То ли жена гладила, толи кошка поцарапала.

И, прищурившись, ехидно добавила:

– Вишь ты, муж по дрова, а жена – была такова. Окулькиной веры[87] теперя нету, вышла взамуж, на других не заглядывай. А то не ровен час, да таскаться учнёшь, под забором с парнями валяться, блудом блудить.

Изо всех сил топнула Аграфёна пяткой по луже, остановилась и исподлобья ошпарила ненавистников смоляным взглядом, подбоченилась и с вызовом бросила старухе в лицо:

– Хоть под крыльцом да с молодцем, а не с твоим гугносым выродком! Выгадил мне всю душу, чёрт душной! Опостылел, невтерпёж ужо!

– Охти-и-и! Взбрындила-то как! Каково зубы-то безбоязно выскалила! Худо молвила. Да не очень-то бзыкай! Люб не люб, а чаще взглядывай! – побагровев, завизжала свекровь, а потом вдруг охнула, всплеснула ладошками, покачнулась и на пол грохнулась. Замычала что-то невнятное, пальцем в дерзкую сноху затыкала. Шатуном взревел оскорблённый Константин, остервился, повалил жену на пол и ну кулаками мутузить, сапогами утюжить. Опамятовался, когда в двери застучали. Кровавая пелена перед глазами расползлась. Глянул: жена – без памяти, мать – на полу вытянулась, на потолок остеклевшие глаза вытаращила. Оглянулся на дверь, а в дверной проём уже соседи Мальцевы ломятся. А с ними и старая карга бабка Федотья клюкой брякает по полу. Доковыляла знахарка до Аграфёны, наклонилась, вслушиваясь в слабое дыхание:

– Славь те Господи! Покуль жива без вины, без причины страдательница. Но вряд ли обыгается.

Повернулась и к свекрови:

– А энта упокойница ужо.

И в ярости затрясла клюкой перед лицом Константина:

– Додиковал? Сколь ишо будешь басурманить? Совсем из ума выпрягся, дикошарый! Одна вон на ладан дышит, а матерь и пововсе паралик дёрнул! Готовь две домовины!

Но недаром говорят, у кошки девять жизней, вот и Аграфёна, как кошка, живучей оказалась. Выкарабкалась. Выжила.

Хлопотами старой травницы поднялась на ноги. А злыдню-свекровь схоронила.

Глава третья

Завлекатель

Притих Константин. Угрюмое молчание повисло меж супругами. Тяжёлое, как чугунный колун, что небрежно вкривь брошен на чурку в дровянике. Вот-вот свалится с чурки и грохнется обухом об пол. А всё же чуточку вольнее стало Аграфёне. Ей кажется, как будто «кузнечные тиски» неусыпного надзора чуть-чуть да разжались. Муж на пашню или ещё по каким мужицким надобностям, а она и к подружке на минуточку может заскочить, лясы поточить, или вечерком у тына с бабами посудачить, семечки полузгать. Раньше свекровушка Аграфёну из ворот ни на шаг не выпускала. А куда как ей хотелось хоть издали, хоть краешком глазика вглянуть на тырло! А та всё строжилась да стращала:

– Пляски греховные ангелов божьих отпугивают и бесов смрадных приманивают. Неча бабе на них пялиться и в искушение богомерзкое впадать.

Теперь же ей любо было смотреть, как беззаботно молодёжь на околице хороводы водила и озорными игрищами тешилась. Но всех приглядней и задорней был Сергей Макеев. Вальяжно, горделиво выпрямившись, слегка откинув назад чубатую голову, лихо подбоченившись, выходил он в круг и останавливался напротив самой пригожей девицы. Та вспыхивала с лица и в притворном смущении отворачивалась от парня. Тогда молодчик, выделывая юфтовыми сапогами «коленца» и «выкрутасы», спесиво выкаблучиваясь, воркующим голубком обходил вокруг облюбованную девку, отводил от её зардевшегося лица ладони и нежно заглядывал в глаза синим с томной поволокой взглядом. Млела неразумница, а её безрассудных подружек и подавно завидки брали.

Родичи же девок на выданье косо глядели на Сергеево ухажёрство. Сидели мужики на завалине, самокрутками дымили, зорко за дочерьми доглядывали и толковали меж собой.

– Завлекательный он ухажёр, спору нет, а жених – негодящий. Девки – дуры! Краса-то его писаная скоро приглядится, а вот щи-то никогда не прихлебаются – так рассуждал зажиточный скотовод Иван Киряков. – У Макеева же ни щей своих, ни кола, ни двора, а из скота лишь вошь на аркане пасётся.

– Да не то бяда, што гол как сокол. Были б руки работящие и головушка умная, добро нажить можно, – качал седой головой чёрносошенный дед Мокей. – А то бяда, што гулеван он никчемушный.

– Это тока кажется, будто Серёга с ветринкой в голове, – возражал ему пожилой поселенец Трофимов, – а он ханорик[88] ушлый и шибко себе на уме. Любова, как Серка, за уши обведёт. Меня вот, как последнева дурня, по найму на сенокос при расчёте на рупь надул. И как это он без мыла в глаза самому Ефиму Игнатовичу влез, что он ему расчёты с батраками доверят? И чем-то он так угодил выборному сотнику, что в добрые вошёл? Пошто Лыткин этого беспутного захребетника у себя на хлебах-то держит? Хорошо, што у сотника девок нету, а то б давно этот дармоед у нево в зятьях был.

– Да, – опасался сельский лавочник, не отрывая глаз от пригожей дочери-плясуньи, – молодёхонек, а хитёр, как мелкий бес. Не дай боже, задурит Наське голову, улестит, ухлестнёт дурёха с ним в убёг самокрутом венчаться, и сядет этот нахлебник мне на загривок. Тут глаз да глаз за дурёхой нужон.