Надежда Горлова – Бог, брат мой (страница 13)

29. На подступах к Байт-Лехему дорога шла по долине, обрамлённой холмами, по сухому хребту, выделяющемуся посередине низины, как позвоночник – на худой спине. А на обочинах посверкивала слякоть, мокрый песок натекал тяжёлыми волнами, как мёд. Справа вдалеке показалась вышедшая из маленького селения похоронная процессия, слева из другой деревни потянулся свадебный поезд. Разделённые возвышением посередине долины, скорбящие и ликующие не могли приметить друг друга, и ветер не доносил до одних плача и воплей, а до других – смеха и пения. Но Марьям и Йосеф оказались свидетелями и невольными участниками одновременно двух таких разных событий, и чувства Йосефа смешались. Оглядываясь через плечо, он, ведущий под уздцы ослика, видел то один, то другой профиль Марьям. Она поворачивала голову направо, налево, – ни тех, ни других не могла обойти молитвой, – и лицо её менялось в зависимости от того, куда она смотрела. Тихая скорбь и тихое веселье посменно касались её черт, и Йосеф читал в лице девушки: печалится она не только о незнакомом усопшем, но и о тех, кому дыхание сдавила тоска, и радуется не только о невидимых новобрачных, но и о тех, кто устраивал свадьбу, и чьи сердца прыгают сейчас весенними воробьями.

Когда впереди забелел первый квартал Байт-Лехема, Йосеф и Марьям оказались в маленьком караване других путников. По всей стране составлялись списки для присяги Гордусу и Августу, теперь переписчики пришли и в Байт-Лехем, и уроженцы города и окрестных деревень ехали сюда, чтобы быть записанными. За тех, кто отсутствовал, брали штраф с родни или даже с соседей, – чиновникам было всё равно, кто заплатит.

Тишину сменил гомон. Путешественникам надоело молчать в пути и, встретившись, они враз заговорили, не покидая сёдел и поворачиваясь друг к другу. Ослы потеряли ориентир и затоптались на дороге, хаотично сближаясь и позволяя седокам обращаться то к одному, то к другому спутнику. Караван замедлился, сильно пылил и галдел. Суматоха придала Йосефу решимости, и он сказал: «Стань старшей сестрой малышу Йоде. А мне дочерью. Да ты мне и так дочь, моя Марьям младше тебя на один месяц». И Марьям согласно улыбнулась.

Ниссуин они так и не совершили, чтобы не нарушать брачный закон Торы, – уклонение от супружеского ложа после ниссуин – грех. Но они не нарушили Закона. Промежуток между эрусин и ниссуин может быть сколь угодно долгим, и он продлился до самой кончины Йосефа.

Марьям и Йосеф не посвящали в эту странность их союза никого, кроме самых близких: в Кфар-Нахуме и Нацэрэте считали, что хупу они поставили в Байт-Лехеме, а в Байт-Лехеме думали, что в Кфар-Нахуме или Нацэрэте.

Когда первосвященник услышал о браке шурина и Марьям, его передёрнуло от отвращения. «Нечестие – достойный плод гордыни. Только бы царь не узнал о таком позоре моей семьи», – подумал Шимон Бен Байтос, отворачиваясь от жены, удивлённо трясущей перед его лицом письмом от сестры, Марьям Халфаевой. Движение её руки то приближало, то удаляло запах духов и розового масла. «Ну и родственнички у тебя, кого ни возьми», – сказал Шимон, и ароматы тотчас ослабли: обиженная женщина вышла из комнаты.

30. Трое сыновей и одна дочь Йосефа были старше Марьям. Йосеф долго думал, что и как сказать детям, и решил не открывать тайны своего брака: пусть бы они и поверили, но молодость болтлива. Йосеф не сказал удивительной правды, и ложь получилась так неприглядна, что с тех пор старик стыдился смотреть детям в глаза. Только что похоронили мать, и уже беременная мачеха, ровесница Марьям-Младшей. Яакову исполнилось двадцать два, он давно хотел жениться, но денег не хватало. И вдруг женился отец, и отдал жене лучшую комнату, которую ещё при матери пристроили как будущий брачный покой Яакова.

Старшие дети встретили Йосефа мрачно. Они сгрудились у порога, словно вышли не приветствовать отца, а преградить ему вход в их дом, и не улыбались. Лицо Ханы-Младшей было заплакано. Небо над белёными стенами стояло такое синее, что васильки под окнами казались серыми. Майны, переговариваясь, топтались на плоской крыше и свешивали с карниза красные клювы, будто, не доверяя крыльям, хотели спрыгнуть на землю, но не решались.

Первым к Йосефу подбежал девятилетний Йода, и бросился на руки, обдав запахом маковой питы, крошки которой отец ощутил сквозь одежду у него за пазухой. За ним подошла Марьям-Младшая. Она бы и подбежала, но стеснялась ровесницы-мачехи, ей хотелось быть такой же взрослой, или даже взрослее, и она испытала прилив гордости, увидев детское лицо Марьям.

«Совсем ребёнок», – подумал Яаков и понял, что осуждает отца так, как только можно осуждать человека, укравшего чьи-то молодость и счастье.

«Она добрая, и совсем не виновата в том, что случилось с отцом. Какие-нибудь люди устроили их брак из потехи», – эта мысль порадовала Шимона-Младшего, подозревавшего раньше, что мачеха коварно склонила отца к свадьбе.

А Йоси решил, что подружится с Марьям, которая станет ещё одной его сестрой, – ему больше нравилось дружить с девушками, чем с парнями.

Только Хана-Младшая не взглянула на мачеху. Она лишь отца сверлила взглядом: он предал мать.

Йосеф помог Марьям сойти с ослика, и она одной рукой погладила по голове Йоду, нежно, будто отёрла большой спелый персик, а другой придержала покрывало, склонившись перед детьми Йосефа в глубоком поклоне, которого они не ожидали, и юноши оторопело раскрыли рты, а Хана-Младшая резко отвернулась, чтобы не видеть глубины поклона.

Дети Йосефа быстро поверили тому, что сказал отец. Тому, что сначала выглядело как жалкая попытка оправдаться: он женился на Марьям, чтобы она не пропала с голоду в Нацэрэте. Марьям действительно так щедро делилась с соседями, и даже малознакомыми людьми, что дети Йосефа поняли: живи она одна, раздала бы всё. Но в доме Йосефа Марьям не делала ничего, что причинило бы ущерб домочадцам. Они не заметили никакого, тем более постыдного пристрастия отца к молодой жене, Йосеф почти не отличал её от дочерей, и дети приняли мачеху как сестру, милую, немного странную, словно чем-то больную. Они полюбили Марьям, но полюбили бы её гораздо сильнее, если бы она была не из их семьи. Им были не понятны её внимание к посторонним, и забота о незнакомцах. Марьям всегда готовила больше, чем надо, кормила чужих детей и брала узел с лепёшками на водонос, – для голодных странников. По ночам, сидя во дворе, при свете звёзд ткала, пряла или шила что-нибудь для соседки, поднимая руки к луне, чтобы на её фоне вдеть в иголку нить. Могла принести воду чужому ослу, а за водой из Байт-Лехема ходили к ручью, далеко в долину. Мир для Марьям не делился на своих и всех остальных, ей все были свои, и те, для кого она была своя, чувствовали себя обделенными тем сильнее, чем больше любили Марьям, хотя она и не пренебрегала заботой о них.

Больше всех на Марьям обижалась Хана-Младшая: хотела, чтобы мачеха стала копией матери. Когда Марьям вышила соседской невесте почти такое же покрывало, что и Хане-Младшей, Хана-Младшая не вынесла оскорбления. Рыдая, и протягивая покрывало отцу, так, словно Марьям не вышила, а испортила его, и оно говорит само за себя, и не нужно других объяснений, Хана-Младшая требовала наказать Марьям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.