Надежда Федотова – Охота на гончих (страница 34)

Творимир не отозвался. Он с любопытством изучал взглядом неожиданного заступника: нескладного седого человека со впалыми щеками и красным носом. По внешности скорее англосакс, хотя с монахом он говорил на чистейшем гэльском. Пьяница, определенно. И что только у них с таким-то божьим смиренником общего может быть?

– Ну, пусть! – поерзав, вздернул малиновый нос тощий Седрик. – Им оно зачтется! А вас, отче, я лучше песенкой порадую…

Ивар, следом за воеводой повернувший голову к дальней жаровне, увидел в руках Седрика лютню и приподнял бровь:

– Ты смотри-ка, бард? А смелости, однако, ему не занимать: толпу мордоворотов «репьями» обозвал и в ус не дует. Рисковый старикан. Или к нему тут уже привыкли просто?

Один из товарищей храброго музыканта, наклонившись к его уху, что-то сказал. Седрик покосился на гомонящих наемников, склонил голову набок и ухмыльнулся:

– С нашим удовольствием!..

Он откинул в стороны полы плаща и, пристроив лютню на коленях, тронул струны. Один аккорд, другой… Взгляд барда, наткнувшись на сидящего рядом священника, вдруг посерьезнел. Пальцы замерли на мгновение, взлетели вверх и вновь упали на дрогнувшие струны. Мелодия изменилась. А по шумной зале поплыл надтреснутый голос:

Давно исчезла позади Ирландия моя, Летит к Драконовой Земле крылатая ладья, Дорогу знают моряки, и сквозь густой туман К пределам приближаюсь я мне неизвестных стран! Так было… С юных лет я жил в обители святой, В душе моей всегда царил молитвенный покой…

Лорд Мак-Лайон молча смотрел на отца Теодора. С каждым новым аккордом, с каждым новым словом, слетавшим с губ Седрика, священник становился все бледнее и бледнее.

Читал, молился и учил смиренных простецов, И переписывать любил труды святых отцов В своем скриптории… Но вот случилось злым ветрам Пригнать лихих норманнов флот к ирландским берегам. И не спаслись от их секир ни знать, ни простецы… И что им был мой монастырь, что братья и отцы? Что книги – мудрости исток – работа долгих лет? Кто служит демонам – жесток, в том состраданья нет! Забрали злато с серебром, а то, что не металл, В своем неистовстве слепом пожар уничтожал… А я – священник молодой – случайно уцелел, И навсегда, давим тоской, в себе запечатлел: Руины Божиих церквей, развалины домов, Убитых маленьких детей и безотрадных вдов…

Разговоры в зале постепенно стихали, взгляды присутствующих один за другим устремлялись к дальнему углу, где сидел бард со своими друзьями. Даже наемники, оставив препирательства, повернули головы. Священник, стиснув в руке помятую краюшку, застыл на лавке каменным изваянием.

– Творимир, – шепнул Ивар, осененный внезапной догадкой. – Да ведь этот Седрик про него поет?

Русич медленно кивнул: в лице безответного брата Теодора не было ни кровинки.

Пускай среди своих друзей безумцем прослыву – Мне жаль язычников лихих! Поэтому плыву Я прямиком в драконью пасть. А также для того, Чтоб злую отвести напасть от края моего. Разить язычников мечом? Я этому не рад… Они, в невежестве своем, обречены на ад. Не против плоти брань веду, а против Сатаны! Пусть злые идолы падут! Пусть люди той страны…

В полумраке замершей, как перед грозой, таверны жалко брякнула об пол чья-то ложка. Семерка норманнов у двери, не сговариваясь, опустила на стол сжатые кулаки. Но бард, казалось, этого даже не заметил: он остервенело терзал струны рыдающей лютни, вторя ей уже не хрипло-испитым, а звучным и сильным, как у молодого, голосом:

За горизонтом стонет гром, и молния блестит – Быть может, то свирепый Тор мне яростно грозит? Он шлет на нас жестокий шторм, досадою горя, Да только мы не повернем обратно корабля. О Тор, что северных волков на бой благословлял! Пил кровь поверженных врагов и жалости не знал! Я не боюсь твоих жрецов, твоих жестоких слуг! Кто жизнь свою отдать готов, тот не бросает плуг. Силен ты нынче, спору нет, но твердо знаю я – Преобразит Господний Свет норманнские края. Меня ты в силах умертвить. Что ж, я приму венец, Коль чашу суждено испить… Но это – не конец! На месте гибели моей, пусть через много лет, Веселый колокольный звон провозгласит рассвет. Нет, не к кумиру твоему, из хижин и палат, На Божью Службу, к алтарю, норманны поспешат. А если к капищам твоим случайно кто придет, Он лишь обломки на земле разбитые найдет! И вместо рощи в честь твою увидит он пустырь… И это будет месть за мой сожженный монастырь! Пусть Один, Локи, Фрейя, Тор грозят расправой мне – Лети, крылатая ладья, к Драконовой Земле![21]

Последний аккорд оглушительной трелью взлетел к закопченному потолку общей залы. И оборвался на пределе, невидимыми осколками осыпаясь вниз. В наступившей тишине стало слышно, как тяжело, с присвистом, дышит рисковый бард Седрик…

Увы, общее оцепенение было недолгим. Застонали отодвигаемые скамьи: это медленно поднялись со своих мест семеро норманнских наемников. Лорд Мак-Лайон тоскливо выругался. И, услышав за спиной скрип половиц, поднял голову.

– Алиса! – На лице королевской гончей было написан такой неподдельный восторг, что подавальщица невольно сбилась с шага. – Ангел мой! Ну наконец-то!..