Надежда Дорожкина – Конец времени. Полная Сага (страница 5)

Третье чудище появилось быстрее. Минуты, а не часы. Оно родилось из очередной капли. Затем четвёртое. Пятое. Шестое…

С каждым новым чудищем интервалы сокращались. Они вырывались из жерла, как пули из ствола. Вот уже у вулкана ползали разные твари: существо с крыльями из рваного пергамента; чудище, чьи конечности были скручены в спирали, как сломанные пружины; длинное, как змея, но с сотней суставов, ломающихся при движении.

Когда их стало две дюжины, всё замерло. Вулкан перестал извергать новых тварей. Чудища застыли, будто ожидая команды. Даже ветер стих, и песок завис в воздухе, как в стеклянной сфере. Небесная механика подходила к кульминации. Багровое солнце коснулось луны, окрасив её в цвет запёкшейся крови. Сизое светило померкло, словно его затянуло в воронку. Тени стали слишком длинными, протянувшись к оазисам и городам, как щупальца.

Воздух густел, наполняясь сладковатым запахом гниющей меди. Последние минуты Парада Планет истекали, но мир уже понял: это не конец, а затишье перед финальным актом.

И вот у подножия вулкана, где тени трёх светил сплелись в зловещий узор, песок и пепел закружились в медленном вальсе. Спираль, рождённая из разрывов реальности, взметнулась к небу, вбирая в себя осколки времени – обрывки вчерашних рассветов, обугленные мгновения давно умерших эпох. Вихрь звенел, как тысяча разбитых часов, а внутри его сердцевины мерцали песчинки-звёзды, каждая – искра из иного измерения.

Постепенно воронка сгустилась, и в её центре проступил силуэт. Сначала – абрис атлетичного тела, выточенного словно из янтаря и ночи. Потом – детали.

Кожа, мерцающая, как позолота пустыни на рассвете. Каждая частица песка, сплавившись в плоть, стала микроскопическим кристаллом, переливающимся оттенками меди, охры и тлеющего угля.

Мускулы, словно высеченные богом-кузнецом: рельефный торс, узкие бёдра, плечи, готовые принять тяжесть миров. Даже в неподвижности его тело дышало силой, напоминая сжатую пружину, готовую распрямиться в смертельном прыжке.

Лицо – совершенная гармония ярости и соблазна. Резкие скулы, будто вырезанные ветром из скал, обрамляли губы, полные и мягкие, как лепестки чёрного лотоса. Прямой нос, будто отлитый из бронзы, и брови, изогнутые, как клинки.

Он открыл глаза.

Ворак-Тал – так звучало его имя на языке, забытом ещё до рождения звёзд. «Пожирающий время» – шептали его губы, и от этого слова трескались камни.

Его взгляд был двойной бездной. Глаза – два багровых вихря, где вместо зрачков плясали отражения умирающих солнц. Они горели жаром вулканической лавы, но в их глубине мерцал холод вечности. Волосы, короткие и песчано-золотистые, словно впитали сам свет пустыни, обрамляли лицо, подчёркивая его неестественную, гипнотическую красоту.

Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг запел. Не песню, а стон – протяжный, как скрип врат в иные миры. Его кожа излучала тепло, но там, где ступали его ноги, трава чернела и рассыпалась в прах. Запах сладкой гнили, исходивший от него, смешивался с ароматом спелых персиков, создавая дурманящий коктейль.

Пожиратель Времени стоял, озирая мир, который теперь принадлежал ему. Его грудь поднялась в первом вдохе и казалось само время сломалось в этом месте, замерло и сказилось. Ворак-Тал улыбнулся. Губы его приоткрылись, обнажив зубы – идеальные, белые, но с налётом пепла на кончиках. В этой улыбке не было ни злобы, ни радости. Только голод.

А позади, в жерле вулкана, чёрный дым сплёлся в подобие короны. Нар-Азкар склонился перед своим господином.

***

Оазис Ал-Шари был жемчужиной в пустыне. Пальмы с серебристой корой, озеро, чья вода переливалась всеми оттенками сапфира, и птицы Илтари – живые радуги. Их перья меняли цвет от кроваво-красного на рассвете до глубокого индиго в полночь. Крылья, размахом втрое превышавшие человеческий рост, заканчивались острыми, как кривые кинжалы, перьями-лезвиями. Клювы, позолоченные солнцем, могли проткнуть сталь, а их песни заставляли время замедляться. Они пили не воду, а росу снов, собранную с ночных цветов.

Пятеро Детей Ночи стояли на страже. Их волосы были заплетены в косы с вплетёнными перьями Илтари. Когда прозвучал первый крик тревоги, они бросились на защиту Священных птиц. Их кости затрещали, перестраиваясь в гибрид человека и птицы. Из спин вырывались крылья – не пернатые, а кожистые с шипами вдоль хребта. Пальцы удлинялись, превращаясь в когти, способные разорвать камень. Глаза становились полностью чёрными, как бездонные колодцы. Они стали ночными гарпиями – прекрасными и ужасными.

Чудища пришли из песков. Они были гибридами скорпиона и стервятника. Тела были покрытые хитиновыми пластинами, сочащимися чёрной смолой. Хвосты – с клешнями, искривлёнными в спирали времени. Глаза – сотни крошечных линз, видящих прошлое и будущее одновременно.

Крики Илтари разорвали тишину. Одна из птиц, пьющая росу, была пронзена хвостом чудовища. Её перья вспыхнули, как факел, осветив ужас на лицах Стражей оазиса. Старший из них, Карид, взвыл от боли – он почувствовал гибель птицы, будто свою собственную.

Лираэль, единственная женщина в отряде, впилась когтями в спину чудища, пытаясь разорвать его на части. Но тварь, извиваясь, отшвырнула её в озеро. Вынырнув, Лираэль обнаружила, что половина её крыла был оторвана.

Трое Илтари погибли, их тела превратились в песок. Стражи отчаянно сражались, но твари были живучие и быстрые. Они лишались конечностей, но продолжали нападать.

В итоге выжил только Дарвин, младший из Стражей. Его крыло было сломано, когти – обломаны, но, когда последнее чудище попытался схватить птенца Илтари, он взревел. Дарвин вонзился в тварь, разрывая её на части, пока от неё не остались лишь песок и пепел.

Оазис лежал в руинах. Вода озера почернела, пальмы сгнили за минуты, а из целого семейства Илтари остался лишь один птенец, дрожащий под телом Дарвина. Страж, снова принявший свой привычный облик, стоял на коленях, сжимая в руке горсть песка – всё, что осталось от птиц и прижимая второй рукой к груди птенца Священной птицы. Вокруг были тела его собратьев и чёрные пятна жижи с песком и пеплом. На его теле пылали свежие шрамы.

***

Рассвет раскрасил небо в пастельные тона, когда отряд достиг края долины. Скалы, словно исполинские стражи, расступились, открывая вид на Лес Вечных Теней – чёрную стену древних деревьев, чьи стволы, покрытые бархатистой корой цвета запекшейся крови, уходили ввысь, теряясь в тумане. Ветви сплетались в плотный полог, сквозь который не пробивался даже намёк на свет. Лес тянулся в обе стороны до горизонта, как шов, сшивающий края мира.

Габриэлла остановила коня в нескольких шагах от первой линии деревьев. Её взгляд скользнул по стволам, будто выискивая незримые метки.

– Дальше пешком, – скомандовала она, спрыгнув на землю. Голос её звучал тихо, но железно, как звон скрещённых клинков.

Она подошла к своему жеребцу, чья грива переливалась серебром в утренних лучах. Пальцы её скользнули по уздечке, освобождая её с ловкостью, отточенной годами. Затем она взяла голову коня в ладони, прижала лоб к его тёплой шерсти между глаз. Губы её зашевелились, произнося слова, которых не слышал даже ветер – древний шёпот, понятный лишь тем, кто рождён сливаться с духом зверя. Конь фыркнул, брызнув росой с ресниц, и отступил, будто получив приказ из иного мира.

– Вперёд, – кивнула Габриэлла, отпуская его.

Кони рванули прочь, их копыта выбивали ритм, напоминающий бегство. Лишь эхо осталось в воздухе, да облачко пыли, медленно оседающее на траву.

Габриэлла обернулась к Торину. Улыбка тронула её губы – недобрая, острая, как лезвие, заточенное на точиле опасности:

– Пора ступить на землю Детей Ночи, – сказала она, и в её голосе зазвучало что-то вроде вызова – себе, им, может, самому лесу. И двинулась вперёд.

Перед самым входом в лес, когда уже один шаг – и она переступит незримую черту, Габриэлла вдруг замерла. Её спина напряглась, словно под невидимым ударом, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она обернулась так резко, что её коса взметнулась, как хлыст, а тень от неё на миг перекрыла свет, падающий на лица Торина и Лиры.

– Вы же знаете главное правило земель Детей Ночи? – её голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что даже воздух вокруг будто застыл.

Она не ждала ответа. Её глаза, холодные и острые, как лезвия, скользнули по их лицам, выискивая малейший признак сомнения.

– Любое живое существо, что вам встретится – священно. – Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. – Вы не смеете причинять ему вред. Даже если оно будет с хорошим аппетитом жевать вашу ногу.

В её голосе не было шутки. Только предупреждение, выкованное из стали и опыта.

Она сделала паузу, давая им прочувствовать вес своих слов.

– Мне не нужно говорить, каково наказание за причинение вреда Священным животным земель Ночи?

Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанными ужасами. Все прекрасно понимали.

Торин побледнел, его пальцы непроизвольно дрогнули, будто он уже чувствовал на своей шее холод лезвия, которое обрушится на него за нарушение закона. Лира же лишь молча кивнул.

Габриэлла задержала на них взгляд ещё на мгновение. Потом, не сказав больше ни слова, она развернулась и переступила границу.