Надежда Чародейская – (Не)выносимый сосед (страница 4)

— Завтра в одиннадцать утра. Адрес пришлю СМС. При себе иметь паспорт. — Он помолчал. — И пожалуйста, не опаздывайте.

— Не опоздаю.

Я нажала отбой и долго сидела, глядя на телефон. На экране высветилось сообщение с адресом: Моховая улица, дом двенадцать, парадная три, второй этаж. Старый особняк. Я знала этот район — когда-то мы с бабушкой гуляли там, и она показывала мне дома, в которых жили писатели и художники. «Смотри, Алиска, вот здесь Анна Ахматова жила. А вот здесь — Довлатов. Чувствуешь, какой воздух? Это воздух истории». Я кивала, хотя никакого воздуха не чувствовала. Просто любила гулять с бабушкой.

Теперь её больше нет. А воздух остался.

Нотариальная контора располагалась в старом особняке на Моховой — именно в таком, о каких бабушка рассказывала мне в детстве. Высокие потолки с лепниной. Широкая мраморная лестница. Скрипучий паркет, пахнущий мастикой и временем. На стенах — старые фотографии Петербурга: вот набережная Фонтанки в 1910 году, вот трамвай на Невском, вот дамы в шляпах у Гостиного двора.

Я пришла за пятнадцать минут — не могла усидеть дома. Сидела в коридоре на жёстком дубовом стуле, нервно теребила ремешок сумки и разглядывала фотографии. Напротив меня висел портрет пожилого мужчины с бакенбардами — видимо, основателя конторы. Он смотрел строго, оценивающе, словно спрашивал: «А ты достойна наследства? Не пропьёшь? Не продашь?»

Кроме меня, в приёмной никого не было. Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают старинные напольные часы в углу, как где-то далеко шумит вода в трубах, как скрипит паркет под шагами секретарши — незаметной женщины в сером костюме, которая предложила мне чай и исчезла.

Ровно в одиннадцать массивная дубовая дверь открылась, и на пороге появился нотариус Комаров — тот самый, с сухим голосом. Он оказался именно таким, каким я его представляла: пожилой, но не старый, с аккуратной седой бородкой, в очках с тонкой золотой оправой. Костюм-тройка, безупречные манжеты, запонки с каким-то гербом. От него пахло одеколоном и старой бумагой.

— Алиса Андреевна? Прошу.

Я вошла в кабинет. Он был под стать особняку: огромный письменный стол красного дерева, книжные шкафы до потолка, зелёная лампа с абажуром, гравюры на стенах. На столе — кожаная папка с документами, серебряная чернильница (настоящая, не сувенирная) и фотография в рамке — та самая, которую я видела позже в бабушкиной квартире: молодая Галина Павловна в библиотеке, с книгой в руках, смеётся.

Комаров указал мне на стул напротив, а сам уселся в кресло и раскрыл папку.

— Прежде чем мы начнём, — он поднял на меня внимательный взгляд поверх очков, — позвольте выразить соболезнования. Галина Павловна была моим клиентом почти тридцать лет. Удивительная женщина. Редкого ума и характера.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Я знал её ещё до того, как она стала Ветровой. Она была из рода Оболенских — обедневшая ветвь, но всё же. Знала четыре языка. Могла бы сделать блестящую карьеру, но выбрала библиотеку. Она говорила: «Книги важнее людей, Игорь. Люди предают, а книги — никогда».

Я слушала и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Четыре языка? Бабушка Галя знала четыре языка? Она никогда не говорила об этом. Она вообще мало говорила о себе. Только обо мне — и то, в основном, критиковала.

— Итак. — Комаров поправил очки и перешёл к делу. — Согласно завещанию, составленному Галиной Павловной Ветровой пятнадцатого марта сего года и заверенному мной лично, вы, Алиса Андреевна Ветрова, являетесь наследницей одной второй доли в праве собственности на квартиру, расположенную по адресу: Санкт-Петербург, улица Кирочная, дом семь, квартира двадцать два.

Я замерла. В голове что-то щёлкнуло — как будто пазл сложился, но картинка пока была неясной.

Кирочная, семь. Я знала этот адрес. Это был старый доходный дом в самом центре, в пяти минутах от Таврического сада. Высокие потолки, лепнина, эркеры. В таких домах квартиры стоили десятки миллионов рублей. Откуда у бабушки, которая всю жизнь проработала в библиотеке и жила в скромной трёшке в Купчино, такая недвижимость?!

— Простите, — я кашлянула, — вы сказали «одной второй»? А кому отходит вторая половина?

Комаров снял очки и принялся их протирать замшевой тряпочкой. Делал он это медленно, тщательно, не глядя на меня. И это молчание вдруг показалось мне зловещим.

— Видите ли, в чём дело, Алиса Андреевна, — произнёс он, и его голос стал осторожным, как будто он шёл по минному полю, — вторая половина, согласно тому же завещанию, отходит Дмитрию Сергеевичу Ветрову.

Мир качнулся.

— Кому?!

— Дмитрию Сергеевичу Ветрову. Генеральному директору «Ветров-девелопмент». Я полагаю, вы с ним знакомы? Впрочем, Галина Павловна в завещании особо отметила, что вы не родственники, несмотря на общую фамилию. Просто однофамильцы.

Я сидела как громом поражённая.

Перед глазами поплыли круги. Я вцепилась в подлокотники стула, чтобы не упасть.

Этого не могло быть. Просто не могло. Случайность? Совпадение? Да какие, к чёрту, совпадения, когда речь идёт о человеке, который методично уничтожает мою жизнь?! Тот самый Ветров? Тот самый?! Владелец половины бабушкиной квартиры?!

— Как... — я облизала пересохшие губы, — как она вообще была с ним связана? Откуда они знали друг друга?

Комаров вздохнул и отложил тряпочку.

— Это долгая история, Алиса Андреевна. Галина Павловна была дружна с бабушкой Дмитрия Сергеевича — Елизаветой Марковной Ветровой. Они вместе работали в Публичной библиотеке, ещё в семидесятых годах. Дружили семьями. Потом, после смерти Елизаветы Марковны, Галина Павловна поддерживала отношения с её внуком. Навещала. Писала письма. Звонила. Он приезжал к ней — нечасто, но приезжал.

Я слушала и не верила. Выходит, бабушка Галя знала Дмитрия? Общалась с ним? Приглашала его в гости? Пила с ним чай? А он... он знал, что я — её внучка? Знал, когда сидел в «Мерседесе» и смотрел, как бульдозер сносит мои петунии?

— Я полагаю, это жест доброй воли, — продолжал Комаров. — Галина Павловна всегда была человеком широких взглядов. Она считала, что вы оба — хорошие, но одинокие люди. И что совместное наследство пойдёт вам на пользу.

— Жест доброй воли, — повторила я деревянным голосом. — Завещать половину квартиры внуку своей подруги и заставить его жить с незнакомой женщиной. Это по-вашему жест доброй воли?

— Не совсем с незнакомой, — Комаров чуть улыбнулся в усы. — Как видите, вы уже успели познакомиться.

Я закрыла лицо руками. Господи. Бабушка Галя, царствие ей небесное, всегда была оригинальной женщиной. Сложной. Непредсказуемой. Но это... это было слишком даже для неё.

— И что теперь? — спросила я глухо. — Мы совладельцы?

— Совершенно верно. — Комаров перевернул страницу. — Более того, завещание содержит особое условие. Позвольте зачитать.

Он прокашлялся и начал читать — торжественно, как читают указы или приговоры:

— «Я, Ветрова Галина Павловна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю квартиру по адресу: Кирочная улица, дом семь, квартира двадцать два, в равных долях моей внучке Ветровой Алисе Андреевне и Ветрову Дмитрию Сергеевичу. Квартира не может быть продана, сдана внаём или обременена иным способом в течение двенадцати месяцев со дня моего ухода. Всё это время наследники обязаны проживать в квартире совместно. В случае, если один из наследников откажется от доли или нарушит условия проживания, его доля переходит городу с последующей передачей под социальное жильё. Я хочу, чтобы эти двое поняли то, что я поняла слишком поздно. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на гордость и одиночество».

В кабинете повисла звенящая тишина.

Я слышала, как колотится моё сердце — быстро, неровно, с перебоями. Как тикают часы в углу. Как шумит ветер за окном. Как где-то вдалеке сигналит машина.

Двенадцать месяцев. Год. Целый год совместного проживания с человеком, который снёс бульдозером мою клумбу. С волком, который назвал меня зайчиком. С мужчиной, у которого ледяные глаза и стальное сердце.

— Это невозможно, — произнесла я одними губами.

— Условия завещания предельно ясны, Алиса Андреевна, — мягко, но твёрдо сказал Комаров. — Если вы или Дмитрий Сергеевич откажетесь...

— Я не откажусь! — выпалила я, сама удивляясь своей резкости. — Но и он тоже не откажется. Этот человек из тех, кто своего не упустит. Он не отдаст городу недвижимость за тридцать миллионов только ради того, чтобы не жить со мной.

— Вы правы, — раздался знакомый голос за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях кабинета, прислонившись плечом к косяку, стоял Дмитрий Ветров.

Он был в том же сером пальто, но сегодня — без галстука, с расстёгнутым воротом рубашки. В руке — кожаный портфель, на лице — всё та же холодная, чуть насмешливая маска. Только теперь в глубине его глаз я заметила что-то новое. Что-то похожее на злую иронию судьбы. Или на азарт.

Он явно только что вошёл. И слышал весь разговор.

— Доброе утро, Алиса, — он чуть приподнял левую бровь. — Ну что, с переездом нас?

Я вскочила со стула так резко, что едва не опрокинула чернильницу.

— Вы! — я ткнула в него пальцем, забыв о приличиях, о том, что нахожусь в кабинете уважаемого нотариуса, о том, что леди так себя не ведут. — Вы с самого начала знали?! Знали про завещание?!