Н. Мар – Либеллофобия (страница 21)

— Раз просил, буду смотреть. Давай сюда.

Ёрль Ёж был раб по происхождению и наёмник по паспорту. Но здесь его знали как того, кто может накричать на рой-маршала, и боялись пуще чумы. Видеотехник сунул файл в колкую лапу и поспешил восвояси. Ёж заперся и запустил видео. Сон стряхнуло мгновенно.

Снова красные коридоры. Ноги-ноги-ноги. Кровь. Дым. Тела. Камера Нюсса запечатлела самое сердце штурма, но Ёрль уже видел всё своими глазами. Он промотал вперёд. Вот Кайнорт отдаёт приказ догнать девчонку. Эмбер. Тьма узких проходов, нырок в какой-то лаз… обгоняет Чуйку… снова красный коридор, и вот она: цель зафиксирована. Бежать… запись дрожит…

Наперерез — мальчишка! Ёрль остановил и начал щёлкать покадрово. Чиджи Лау на пути к Эмбер. Сколопендра бросается ему на шею. И…

Ёж вспотел и остановил запись. Экран залило кровью. Так вот кто на самом деле… Старик, пересиливая ступор, опять защёлкал кадрами. В углу экрана светились приказы: «Нельзя!» — отклонено. «Нюсс, назад!» — отклонено. «Отмена!» — ошибка идентификации. Толчок, карусель и общий план: агония Чиджи. Дуло армалюкса направлено на сколопендру. А после — сигнал гибели системы и чернота.

Кайнорт пытался остановить Нюсса. Это машина убила Чиджи Лау. А Бритц… о, дьявол, он задержался, чтобы прекратить мучения мальчика, и упустил Эмбер.

Ёрль прибыл под конец трагедии.

Комм Бритца был выключен. Полночь, но Ёрль не находил себе места. Он выскочил из каюты и помчался в крыло рой-маршала. На стук никто не отозвался.

— Лимани! — старик разбудил рабыню. — Где минори Бритц?

— У с-себя, — спросонья шчера зябко ёжилась. — Он приказал пиалу для ботулатте… яд отдельно… и сказал, с-свободна… иди спи, сказал. А что?

— Когда! Ну!

— Что когда-то? А, пару часов уж как. Да что такое-то?

Но Ёрль уже бежал обратно к каюте рой-маршала. Два часа назад… Два часа! Он набрал апартаменты Альды, но там Кайнорта не видели с вечернего брифинга. Красавица Маррада чокалась бокалом игристого в компании поклонников.

Ёж постучал в каюту рой-маршала в последний раз. Безрезультатно.

Глава 13

Бежать или прятаться?

«Вот если идти вдоль оврагов, а у последнего свернуть налево, к старому крематорию, то за ним будет сопка, — однажды беззаботно трепался Гу, пока барьяшки сосали воду. — Оттуда видна шапка снега на Вишнёвой горе. Там карминский хуторок есть. День пути всего!..»

День пути. Сколько это? Световой ли день или сутки? Я тогда, конечно, не спросила. И даже не уверена была, что он сказал «налево».

До хуторка не хватило сил. И в своей лучшей форме — сытой, сильной — мне было б не одолеть такого броска. Хорошо ещё, рюкзак не потеряла. После щелчка сколопендры я почему-то с трудом превращалась. И чем дальше, тем хуже. Вот и теперь: тело ворочалось неохотно, хитин то накрывал меня, то соскальзывал. Я пробежала целый час пауком, задохнулась, свалилась в овраг, потом сколько-то протрусила человеком. Но скоро споткнулась и скатилась под сопку. Там посидела, собирая себя в кучку из синяков и нервов. Сердце билось и билось, и билось, как пулемёт. Я сорвала маску, отпила из термоса. Посидела без движения.

А оно всё билось и билось… и билось.

И я плакала, и плакала, и плакала. Сотрясалась от рыданий так, что согрелась, или просто тело отупело к холоду. Я выплакала столько, что испугалась за потерянную влагу, и вместо того, чтобы отпить ещё, подставила лицо грязному ветру и заставила себя перестать. Не для того папа там погиб, чтобы я тут сдохла! Не для того мама и Чиджи…

Я знала о себе кое-что: верный способ не сойти с ума — не вспоминать, не перебирать в памяти. Совсем. Но сердце всё билось, и билось, и билось… Не на жизнь, а на смерть. Сколопендра отстала и потерялась в оврагах. Взобравшись на сопку, я поискала шапку на вершине Вишнёвой горы. И долго не могла понять, отчего не вижу снега, пока не сообразила, что вот же он: чёрный, а не белый. Он был теперь наполовину сажа, а не снег. Под горою в тумане мерцал огонёк фонаря. Карминцы давно перестали таиться и не тушили свет. Хокс насытилась. А Бритц искал только шчеров.

К вечеру голые барханы совсем продуло. Шорох — и я выглядывала сколопендру. Лязг моих же зубов — и дёргалась, как от выстрела. Неподалёку нашёлся сарай. Туда свозили помёт барьяшков, чтобы подсушить и потом лепить из него кирпичики для топки. Деваться было некуда, и я забралась прямо туда. В глаза бил аммиак. Был, правда, и плюс: запах навоза надёжно прятал меня от твари. Я видела её той ночью, пока пялилась сквозь вонь на деревенский фонарь. Сколопендра покрутилась у сарая, пострекала воздух кнутом с фонариком на конце… и как бросится в щель! Так быстро в дерьмо я ещё не забиралась.

Нырнула в помёт, ещё влажный снизу, присыпала макушку, зажмурилась и сидела так. По ощущениям — полжизни сидела. Когда аммиак просочился в потёртый респиратор, пришлось выбраться. Тварь ушла. Она не услыхала, как грохотало сердце в куче навоза. Странно, как по мне, оно трясло весь сарай. Сердце и разбухшее горе на пару могли разнести шаткие стены… Но мне только так казалось. Только мой мир обрушился. Остальной — стоял. Тих и вонюч.

Той ночью я нарочно таращилась на далёкий фонарь. Иначе — мысли. Почему-то я постепенно перестала чувствовать запах навоза. Не принюхалась, а совсем… Неровный свет фонаря раздражал, не давал сосредоточиться на бойлерной и луже в красном коридоре. Когда резь в глазах стало уже невмоготу терпеть, проверила синдиком. Цел. В отчаянном полубреду написала:

«Я в дерьме!»

Наугад набрала номер и отправила сообщение. Как учила Хлой — с переадресацией, чтобы не отследили. Легли туманы, фонарь над хуторком поблёк. И вот надо же — синдиком пиликнул:

«Прикончи этот день. Ложись спать»

На том конце был кто-то реальный. Кто-то живой! Он как будто только что, не брезгуя навозом, подержал меня за руку. Это так потрясло, что я перечитала ответ сто… двести раз. И послушалась: прикончила день.

А к вечеру нового прыгала с ноги на ногу, пытаясь не околеть под забором хуторка. Это была сплошная бетонная стена с одной дверцей посередине. На стук отворилось смотровое окошко, даже и не окошко, а щель. Оттуда выстрелил взгляд, обрамлённый багетом морщин. Я только открыла рот, а карминец…

— Убирайся, — уже меня прогнал.

— Пустите! Пожалуйста, у меня никого нет, идти больше некуда, я здесь никого не знаю…

— Иди, откуда пришла.

— Я потерялась!

— Иди тогда в город! Там ещё остались твои.

— В город?

Он высунул тентакль и махнул куда-то, где мне предстояло заблудиться и пропасть.

— Иди… иди своей дорогой, вонючка.

И щель закрылась. Странно, мне казалось, навоз уже выветрился по дороге… Но уйти без еды и воды, даже без карты! Можно было просто лечь здесь — прямо под стеной — и ждать смерти. Зачем за ней куда-то ходить? Последний батончик засахаренного мотыля отправился в рот. Желудок заныл, но насыщение не пришло. Тогда я вскочила и прижалась губами к щели:

— Эй! Я инженер! Пустите, я починю вам всё, что угодно! Фильтры для воды, запоры всякие, синдикомы… обогреватели!

— Нет у нас обогревателей, — глухо буркнули с той стороны, и я обрадовалась, потому что на самом-то деле понятия не имела, как они устроены.

— Тогда дайте мне… что ли, карты и что-нибудь поесть с собой! Меняю на аптечку. Эй! Ну, эй!

Дверь отворилась, и меня буквально затащили внутрь.

— Не ори, — цыкнул карминец. — Давай аптечку. Асептики есть? Обожди тут. Не трогай ничего!

Трогать, собственно, было и нечего. За бетонным забором лежал бетонный пустырь. Мусор и ветошь. Стайка барьяшков застенчиво таскала из кучи обрывки тряпок, чтобы пожевать. Где все? Где их дома? Только мой живот урчал на ветру.

Бетон треснул. Я ойкнула, а барьяшки побросали тряпки и сбились в кучку. Это карминец ударил посохом. Плита разъехалась, и хозяин полез куда-то вниз. Я заглянула: батюшки, так вот он, хутор! Прямо под ногами. Там сверкали блесклявки и шебуршились другие карминцы. Наружу повыскакивали дети — розовые, на мягких щупальцах. Разглядывали меня, шептались.

— На вот, карта района и сыра маленько, — карминец оценил аптечку в две головки жёлтой замазки.

— Спасибо… А воды?

— Воды ей…

Он позвал жену и зашушукался: «Всё равно ведь не дойдёт, до города полтора дня, а она уж вся зелёная, глянь… только воду изводить… у самих мало…» — «Настырная девка… будет колотить в дверь, пока тараканов не накличет!»

— Шёлк! — крикнула я. — У меня есть шёлк. Нанольбуминные свёртки… но это настоящий золотопряд.

— Показывай.

Глаза карминки заблестели на словах «золото» и «шёлк». Ясное дело, женщина — она и в постапокалипсис женщина. Я отцепила чипы-вестулы с позвонков и показала хуторянам одежду. Все мои четыре платья. Маминой работы. С первого дня войны не пришлось их даже развернуть.

— Одна бутылка? — опешила я, глядя на руженитовый термос, весь в трещинах и коррозии. — Вы сказали, до города полтора дня!

На взгляд со стороны, карминцы были великодушны. Могли ведь обобрать меня, раздеть и вытолкать взашей, а не цацкаться. Наверное, зря я торговалась. Но торговалась ведь за свою жизнь.

— Руда! — карминка позвала дочь. — Барьяшка ей дай.

— Мам, зачем…

— Тихо мне! Дай барьяшка, сказала.

Я взяла конец верёвки из рук девочки и повела своего барьяшка наружу. Уже на дюне сообразила, что не попросила респиратор или сменный фильтр. Обернулась, но глухой бетон забора отрезвил: ничего бы они мне больше не дали.