Мюррей Лейнстер – Искатель. 1972. Выпуск №6 (страница 8)

Немецкий разведчик летел очень низко над береговой линией. Когда он заложил над Потаенной крутой вираж и плоскости его встали почти вертикально, Гальченко отчетливо увидел на фюзеляже черно-желтый зловещий крест. Солнце в тот день, к сожалению, вело себя плохо — светило вовсю.

Немца, надо думать, заинтересовал причал. Он кружил и кружил над ним чрезвычайно долго.

С ненавистью и страхом Гальченко следил из своей щели за немцем. Но вот что интересно! До этого он испытал несколько бомбежек. Кстати сказать, эшелон с эвакуированными действительно горел у станции Коноши — я проверял это. И Гальченко было тогда очень страшно.

Было ему страшно и теперь. Рев немецких моторов, то затихавший, то усиливающийся, буквально разрывал нутро на куски. Однако он боялся уже не за себя. Он боялся за рацию, за вышку на гидрографическом знаке, за все хозяйство, устроенное с такой огромной затратой труда и только-только начинавшее налаживаться. Сердцем был неразрывно связан с постом на Потаенной.

Да, правильно: как моряк со своим кораблем…

Но выяснилось, что он волновался напрасно. Что мог увидеть немец во время своего настойчивого кружения над берегом? Только то, что уже, без сомнения, значилось на его карте. Гидрографический знак. Старый полуразрушенный причал. Кучи плавника. Разлоги и кочки, поросшие мхом.

Однако летчик, вероятно, был человеком самолюбивым. Он не захотел возвращаться на базу без победной реляции.

Со стороны тундры связисты услышали несколько тупых ударов о землю.

Галушка не утерпел, вынырнул на мгновение из щели и сразу же нырнул в нее обратно.

— Котлован в тундре бомбит! Ну и дурило! — радостно сообщил он. — Нашел где бомбить!

А от последней своей бомбы немец разгрузился в районе причала. Однако промахнулся, угодил не в причал, а в кучу плавника, лежавшего поблизости. Впрочем, это не имело большого значения, так как сделано было для очистки совести.

Отбой воздушной тревоги!

Гальченко кинулся со всех ног к радиопалатке — проведать старшину Тимохина. Тот, к крайнему его изумлению, был занят тем, что неторопливо извлекал из ушей клочки пенькового каната.

— А зачем вы канат в уши, товарищ старшина?

Он недовольно поднял глаза.

— Рев моторов действует мне на нервы!

Вот как! У старшины Тимохина есть нервы?..

Но дело, оказывается, было не столько в нервах, сколько в великолепно тренированном, профессионально обостренном слухе радиста. Тимохин привык различать тончайшие, нежнейшие нюансы звуков в эфире, выбирая из них лишь те, которые были ему в данный момент нужны. А тут над головой у него бухали в гигантский медный таз.

На немецкой базе, надо полагать, вскоре завязалась ведомственная склока между авиа- и радиоразведчиками. Первые утверждали, что предполагаемый пост наблюдения и связи, укрывшийся в развалинах старого рудника, разбомблен, о чем свидетельствует фотоснимок, сделанный летчиком. Вторые же начисто опровергали это. Зловредный пост продолжает существовать и по-прежнему в назначенное время выходит в эфир.

Мичман Конопицин регулярно посылал свободных от вахты связистов обследовать на шлюпке взморье в одну и другую стороны от поста. Больше всего беспокоили его плавучие мины, которые после шторма появлялись у берега.

Вскоре после воздушного налета на пост в очередную патрульную поездку посланы были Тюрин и Гальченко. Они прошли на веслах около пятнадцати миль вдоль берега и не обнаружили ничего подозрительного или мало-мальски ценного. Гальченко рассказывал мне, что устали зверски — все время пришлось выгребать против встречного ветра, в просторечье называемого «мордотыком».

Наконец Тюрин решил перевести дух перед тем, как возвращаться на пост.

— Маленько отдохнем у Ведьминого Носа, — предложил он.

Есть на север от Потаенной такой далеко выступающий в море мысок, узкий, высокий. Он не был удостоен включения в лоции и не имел официально названия. Но связисты между собой именовали его Ведьмин Нос. Что вызвало у них ассоциацию, я уже позабыл — то ли несколько изогнутая, крючковатая форма мыса, то ли кочки на нем, напоминавшие бородавки. Какую же ведьму можно представить себе без бородавок на носу?

Этот самый Ведьмин Нос Гальченко с Тюриным облюбовали для кратковременного отдыха. Вытащили шлюпку наполовину из воды, чтобы не унесло водой обратно в море, а сами расположились под прикрытием мыска. Там не так донимал ветер.

Тюрин, усевшись, принялся сосредоточенно стругать перочинным ножом палочку — обычное занятие его в редкие минуты досуга. А Гальченко лег навзничь, разбросав тяжелые, набрякшие в кистях руки. Спину приятно холодил сырой песок.

Солнце, вообразите, начало даже припекать. В Арктике выдаются летом такие чудесные минутки — именно минутки.

Гальченко надоело лежать, он встал, перешел на ту сторону Ведьминого Носа и принялся бесцельно бродить среди кочек, поросших мхом.

Что-то блеснуло на желто-белом пушистом ковре. Что это? Он нагнулся.

— Товарищ Тюрин! — закричал он. — А что я здесь нашел!

Тюрин неохотно встал и подошел к нему.

— Ключ разводной! Ишь ты! — удивился он. — Не иначе как Галушка обронил. Он три дня назад с Калиновским ходил в эту сторону.

— Ай-ай!

— Ну и раззява же! Попадет ему от мичмана!

— И зачем в поездки патрульные таскают ключи с собой?

Но, рассмотрев разводной ключ, Тюрин внезапно бросил его на землю, будто это была змея.

— Валентин! А ключ-то ведь не наш!

Вот это открытие!

Места в этой части Ямала — первобытно-первозданные, почти нехоженные. Связисты знали, что лишь ненцы забредают сюда во время летних откочевок, и то не часто. Но сейчас они уже откочевали на юг. К чему им разводные ключи? Выходит, здесь побывали не ненцы, а немцы?

Только сейчас Гальченко заметил, что земля между кочками довольно плотно утрамбована.

Гальченко прошелся вдоль площадки, внимательно глядя себе под ноги. Внимание его привлекло ярко-синее пятно на желто-белом фоне. Тюбик с зубной пастой? Он поднял, этот тюбик.

— Брось! — сердито сказал Тюрин. — Вечно у тебя привычка за все руками хвататься. А если это особая минка такая? Брось, говорю тебе!

Но это была не минка, и не зубная паста. На синем тюбике Гальченко прочел: «Kase», то есть сыр. Вот как? Стало быть, немецкое командование снабжает своих моряков сыром-пастой в оригинальной упаковке? Гальченко посильнее надавил на тюбик. Из него поползла желтая масса. Он не удержался и попробовал ее, не обращая внимания на грозное предостережение Тюрина. Правильно! И на вкус — сыр!

Тюрин, подняв с земли, показал Гальченко обтирку из ветоши. Последняя неопровержимая улика! Совсем недавно, несколько дней или часов назад, здесь побывала вражеская подлодка!

Не сговариваясь Гальченко с Тюриным бросились к шлюпке.

В этом, знаете ли, проявился безотказно действующий условный рефлекс, привитый на службе! Каждый связист, увидев или услышав что-то мало-мальски подозрительное, спешит сразу же, без промедления, доложить об этом на командный пункт.

Раскачав шлюпку, Тюрин и Гальченко сдвинули ее с места. Но вдруг могучая длань старшого простерлась над Гальченко и рывком пригнула к земле. Как подкошенные, оба связиста упали на землю неподалеку от шлюпки.

В трех кабельтовых от берега всплывала вражеская подлодка!

Путь в море перекрыт. Бежать в тундру на глазах у немцев? Бессмысленно. Всплыв на поверхность, они накроют с первых же залпов.

Гальченко не видел, как подлодка медленно приближается к Ведьмину Носу.

Мгновенье жизнь обоих связистов раскачивалась на острие. Но им повезло. Подлодка подошла к мысу с другой его стороны, и шлюпка не была замечена.

Некоторое время Гальченко лежал, слушая, как бешено колотится сердце и волны очень громко ударяют о берег.

Потом донесся лязг обрушившейся в воду якорной цепи. Ну так и есть! Подлодка стала на якорь в некотором отдалении от берега! По-видимому, немцы будут заряжать аккумуляторы. Кто-то, кажется еще на «Сибирякове», говорил, что они предпочитают проводить зарядку у берега — прячутся, что ли, в его тени?

Связисты лежали, почти слившись с землей, плотно вдавившись в нее всем телом. Она успокоительно дышала в лицо сырыми запахами мха и мокрого песка.

Вдруг Гальченко услышал плеск весел. Затем неподалеку раздались громкие веселые голоса.

В школе Гальченко, надо сказать, не пренебрегал немецким языком, как из нелепого упрямства и предубеждения делало большинство его сверстников.

Командир подлодки, судя по всему, решил пополнить запасы питьевой воды, а заодно дать возможность своей команде поразмяться.

Резиновый тузик сновал без остановки между берегом и подлодкой — сюда перевозил подводников, свободных от вахты, обратно — анкерки[8] с пресной водой.

С той стороны высокого мыса слышались топот, плеск воды, блаженное фырканье, словно стадо мамонтов пришло на водопой. Сгрудившись у лайд, подводники, вероятно, брызгали водой друг на друга, потому что кто-то взвизгивал и упрашивал тоненьким голосом: «Лос мит дэм, Оскар! Лос мит дэм!»[9]

На подлодке запасы пресной воды ограничены, и для умывания ее обычно не хватает. Знакомые офицеры-подводники рассказывали мне, что, отправляясь в плаванье, неизменно берут с собой большой флакон одеколона и два полотенца. А тут, понимаете ли, такая благодать — в тундре лайд без счету!

Напившись и умывшись, гитлеровцы затеяли игру в чехарду или в салки. Представляете? Земля дрожала от топота их сапог. И не удивительно! Подлодка — это же плавучий стальной коридор. В нем не больно-то разгуляешься и напрыгаешься! А у Ведьмина Носа — простор, солнце, свежий бодрящий воздух!