Mythic Coder – Искупление сына Одина (страница 11)

Когда вечерний холод начал пропитывать двор, Тор сел у стены кузницы, опершись спиной о грубые, закопчённые брёвна. Камни под ним были жёсткими, сырыми, но сил искать место помягче не осталось. Руки мелко дрожали, каждый вдох отзывался болью в рёбрах, в плечах пульсировали багровые пятна от ударов деревянных мечей.

Он опустил взгляд на свои ладони. Кожа на них огрубела от дров и вёдер, костяшки были сбиты, на пальцах краснели свежие мозоли от копья. Эти же руки ещё недавно держали молот, от которого дрожали горы и трескались скалы. Тогда один размах решал исход битвы, а гром сам спешил в них, как верный пёс. Теперь те же руки дрожали от усталости после обычной учебной схватки и едва могли поднять деревянное древко.

Мысли роились, как злые осы. «Низко пал» — шипело внутри. Сына Одина валят в грязь мальчишки, которые никогда не видели Асгарда; ярл оценивает его, как ещё одну пару рук к веслу; деревня шепчется о даре, который выжимает его досуха. В Асгарде такого не было: там его гнев был оружием, а не немой болью, зажатой в груди.

Но вместе с горечью всплывал другой образ — рыжая Лив, бегущая по двору уже без хромоты, с такой же глупой детской улыбкой, как у всех местных детей. Та самая нога, из которой текла кровь на серые доски причала, теперь уверенно ступала по грязи у хлева. И где-то рядом в доме, наверное, сидит её мать, которая уже не боится, что дочь останется калекой.

Тор медленно сжал ладони в кулаки, прислушиваясь к дрожи в пальцах. Между болью, гневом и усталостью что-то менялось, как лёд на реке под первыми тёплыми струями. Он начинал понимать простую, неприятную вещь: чтобы выжить здесь, мало помнить, кем он был наверху. Придётся научиться жить по правилам смертных — падать, вставать, таскать дрова, держать копьё, лечить их раны и платить за это своей силой.

Небо над Хассвиком темнело, тучами заволакивая редкие звёзды. Тор поднял глаза, будто ожидая, что где-то там вспыхнет знакомый знак, что гром снова положат ему в ладонь. Но небо молчало. И он впервые не только злился на эту тишину, но и признавал: пока она длится, его путь здесь будет измеряться не раскатами грома, а тем, сколько ударов он выдержит и сколько смертных сумеет удержать на ногах своими, смертными же руками.

Глава 7. Чужак среди своих

Дни в Хассвике потянулись один за другим, как связка одинаковых серых облаков над фьордом. Тор вставал с первыми звуками во дворе: лай собак, скрип двери хлева, тяжёлые шаги к колодцу. Сырой холод лез в рубаху, бодрил лучше любого окрика. Он брал вёдра, таскал воду, тянул поленья к очагам, помогал в стойлах — выкидывал грязную солому, подсыпал свежую, гонял упрямых свиней к корыту.

Сначала каждое движение отзывалось болью в непривычных мышцах. Плечи ныли, поясница тянула так, будто по ней прошёлся молот, руки дрожали от ведра с водой не меньше, чем раньше — от боевого топора. Но неделя за неделей тело стало чуть крепче. Спина уже не ломалась от одной охапки дров, пальцы уверенно сжимали ручки вёдер, шаги по двору стали ровнее, тяжесть перестала казаться непосильной.

Люди тоже начали меняться в отношении к нему, хоть и медленно. Они меньше пялились, перестали оборачиваться на каждый его шаг, как на диковинную рыбу, выброшенную морем. В их глазах странный пришелец постепенно превращался в ещё одну фигуру на фоне деревни: парень, который носит воду, выносит навоз и по утрам выходит на тренировку с копьём.

Иногда кто-то кивал ему при встрече у колодца или у причала — коротко, без лишних слов. Во время работы могли бросить: «Держи крепче», «Не урони», «Подай сюда» — тем же тоном, каким обращались к любому юноше. Для Хассвика это было почти признанием: раз с тебя спрашивают по-обычному, значит, считают своим, пусть и с прицепом «мальчишка с берега».

Но каждый вечер, когда он ложился на свою жёсткую подстилку в углу длинного дома и смотрел в закопчённый потолок, Тор ясно чувствовал, что между ним и этими людьми всё равно лежит пропасть. Не та, что измеряется длинной фьорда или высотой гор, а другая — небесного происхождения. Он помнил гром, Радугу, взгляд Одина, их слова о судьбе и крови, и знал: как бы глубоко он ни влез в их грязь и дым, в нём всё равно живёт то, чего они никогда не увидят. И именно из-за этого он оставался чужаком среди своих, каким бы привычным ни становился его силуэт в узких проходах Хассвика.

Чаще других рядом с Тором оказывался тот самый трэл, которого недавно пороли во дворе, — Ивар. Он работал тихо, почти бесшумно: таскал воду, выносил навоз, чинил сети у стены, не поднимая лишний раз головы. Спина его ещё помнила удары — при каждом наклоне лицо немного бледнело, губы сжимались, но ни жалобы, ни стона от него не слышно было, будто он боялся самого звука своей боли.

Однажды, разбирая вместе с ним груду мокрой соломы у хлева, Тор заметил, как Ивар вдруг задержал дыхание и замер, опершись руками о вилы. Плечи его дрогнули, словно кто-то невидимый ударил по свежим шрамам. Пот блестел у него на висках, а губы побелели.

— Сядь, — коротко сказал Тор, кивнув в сторону тени у стены. — Иначе свалишься прямо в навоз, толку от тебя будет ещё меньше.

Ивар послушался неожиданно быстро, опустился на низкий порог хлева. Тор присел рядом, протянул руку и коснулся его плеча. Кожа под пальцами вздрогнула, мышцы напряглись — тело всё ещё помнило плеть и реагировало на любое прикосновение, как на новый удар.

— Тише, — буркнул Тор, больше себе, чем Ивару. Он провёл ладонью чуть выше, вдоль спины, не нажимая. Сквозь грубую ткань рубахи он почти чувствовал, где проходят свежие рубцы — там горячо, натянуто, как плохо зашитый шов. Он позволил небольшому, осторожному теплу стечь из груди к пальцам, не так, как у Лив, а лишь умеряя боль, словно приглушая слишком громкий звук.

Ивар вздрогнул ещё раз, потом медленно выдохнул. Лицо его чуть оттаяло, напряжение в плечах ослабло. Боль никуда не ушла, но перестала быть острой, выматывающей. Он поднял глаза на Тора — серые, усталые, с тем самым взглядом человека, который давно привык не ждать добра. Теперь в них мелькнуло другое: растерянная благодарность, осторожная, как шаг по льду.

— Спасибо, — мягко выдохнул он, не опуская взгляда. Без длинных речей, без вопросов о богах и знаках. Просто одно короткое слово, за которым стояло больше, чем могли бы выразить любые клятвы.

Тор кивнул, будто это было самое обычное дело, и поднялся, снова берясь за вилы. Ивар, через миг поднявшись следом, работал чуть свободнее, уже не вздрагивая от каждого наклона. В шуме дня их короткий разговор растворился, но для Тора это «спасибо» прозвучало громче многих песен, что он слышал когда-то в Асгарде.

К середине дня усталость делала людей резче, а языки — острее. Тор с Иваром как раз сваливали кучу мокрой соломы у хлева, когда к ним подошёл один из молодых воинов, Харальд, известный любовью к грубым шуткам и тем, что смеялся громче всех.

Он остановился совсем близко, окинул их ленивым взглядом и ткнул сапогом в Ивара, не сильно, но достаточно, чтобы тот дёрнулся.

— Смотри-ка, — протянул Харальд, — трэл уже отдыхает в тени, да ещё и с приятелем. Не слишком ли вас балуют, если вместо работы вы тут на лавочке сгниваете?

В его голосе был не просто смех — вязкая злоба, от которой хотелось вытереть уши. Ивар опустил голову ещё ниже, пальцы на древке вил сжались до побелевших костяшек.

Тор почувствовал, как внутри вспыхивает гнев, быстрый, горячий, знакомый. Пальцы сами сжались в кулаки, готовые врезаться в самодовольное лицо, в эту ухмылку, которая так любила смотреть сверху вниз.

— Он только что отработал не меньше твоего, — выдохнул Тор, удерживая кулак возле бедра. — Спина после плети не так быстро забывает удары.

Харальд хмыкнул, наклоняясь ближе.

— О, заговорил, мальчишка с берега. Тебя когда трэл вытирать будет? Или ты теперь будешь лечить его нытьё, вместо того чтобы работать?

Слова были как плевок. Тор почувствовал, как жар поднимается к лицу, но голос, когда он заговорил, звучал удивительно ровно.

— Если ты не можешь сделать свою работу без того, чтобы выбивать душу из других, — сказал он, глядя Харальду прямо в глаза, — может, слаб ты сам, а не трэл.

Двор словно на миг втянул воздух. Разговоры вокруг стихли, даже свиньи у загона перестали визжать. Не каждый решился бы так говорить с человеком из дружины ярла, да ещё при других. Несколько голов повернулось в их сторону; кто-то прикусил язык, ожидая, чем кончится.

Харальд сузил глаза, ухмылка сползла, оставив на лице жёсткую, колючую маску. Он уже сделал полшага вперёд, плечи чуть подались вперёд — всё в нём обещало драку.

Но в этот момент мимо двора медленно проходил Сигмунд. Его тень легла поперёк утоптанной земли, взгляд скользнул по троим быстро, но достаточно, чтобы каждый почувствовал, как холоднеет воздух.

Харальд резко выпрямился, усмешка вернулась, но уже другой — злой, тонкий разрез губ.

— У нас ещё будет разговор на тренировках, целитель, — тихо бросил он, отступая. — Посмотрим, кто слаб.

Он ушёл так, словно просто проверял, как идёт работа. Трое вдохнули почти одновременно. Ивар осторожно посмотрел на Тора и снова опустил взгляд, а Тор почувствовал во рту сухой, металлический привкус — вкус собственной злости, впервые высказанной вслух без грома за спиной.