Муза В кубе – Зеркало единорогов (страница 1)
Муза В кубе
Зеркало единорогов
Мир Марка состоял из трех красок: серого бетона, черной грязи и багрового гнева. Последний жил где-то глубоко внутри, под грудой обид, и пожирал все остальное.
Ему было тридцать с лишним, и жизнь уже давно обтесала его, как булыжник, оставив грубые, угловатые черты. Широкие плечи, привыкшие таскать тяжести, ссутулились под невидимым грузом. Руки с обветренной, исцарапанной кожей и костяшками, разбитыми в кровь о чужие челюсти и бетонные блоки, всегда были сжаты в кулаки. Даже во сне. Взгляд его, цвета мокрого асфальта, цеплялся за людей и словно ставил на них клеймо: «Не подходи. Опасно».
Внешность Марка была бы летописью его жизни, если бы кто-то умел ее читать. Каждая черта, каждый шрам рассказывали историю борьбы и выживания.
Он был высок и широк в плечах – не спортивной, а силовой, рабочей шириной, приобретенной от лет таскания тяжестей на стройке. Движения его были немного скованными, будто мышцы привыкли находиться в постоянном напряжении, готовые к обороне или удару.
Его лицо вряд ли можно было назвать привлекательным в общепринятом смысле. Скорее, запоминающимся. Оно было грубовато высечено, с тяжелой, упрямой челюстью и скулами, на которые ложились тени от выступающих надбровных дуг. Кожа – обветренная, загорелая до темно-бронзового оттенка, с сеткой ранних морщин у глаз и в уголках рта. Эти морщины были не от смеха, а от постоянного прищура под солнцем и нескончаемого внутреннего напряжения.
Глаза – его самое противоречивое качество. Цвета мокрого асфальта, они чаще всего были сужены, прикрываясь тяжелыми веками. Взгляд – прямой, испытующий, недоверчивый. В нем читалась усталость, затаенная агрессия и стена, выстроенная между ним и миром. Но если бы кто-то посмотрел пристальнее и дольше, они могли бы разглядеть в их глубине то, что Марк тщательно скрывал: следы старой, детской боли. Что-то растерянное и беззащитное, словно во взгляде забитого ребенка, который так и не понял, за что его так сурово наказала жизнь.
И была одна странная, диссонирующая деталь, которую почти никто не видел. На внутренней стороне левого запястья, там, где кожа особенно нежная, виднелась маленькая, старая татуировка. Неумелая, детская, сделанная, скорее всего, самодельной машинкой в подвале. На ней был изображен единорог. Схематичный, кривоватый, но узнаваемый. След другой, давно забытой жизни, которую он носил на себе, как тайное клеймо, и которую тщательно скрывал под длинными рукавами или поворотом руки. Это был безмолвный намек на то, что под этой грубой, испещренной шрамами оболочкой, все еще тлела искра чего-то, что верило в сказки.
Женщины его боялись. Чуяли исходящую от него волну не просто грубости, а животной, невысказанной боли. Он и не пытался подойти, зная, чем закончится: либо он скажет что-то колючее и ранящее, либо просто молча уйдет, оставив за собой неловкое молчание.
Такой он был. Колючий, как еж. И так же, как еж, внутри – мягкий и уязвимый. Но эту мягкость он прятал так глубоко, что, казалось, и сам о ней забыл.
А начиналось все с отца. После того как мама умерла от болезни, которую они не могли позволить себе вылечить, отец запил. И не тихим, жалостливым запоем, а яростным, жестоким. Марк, тогда еще подросток, стал для него живой грушей для битья, на которую можно было вылить всю злость на несправедливый мир. Побои, унижения, вечный запах перегара и сигарет в их маленькой квартирке – вот что стало его реальностью.
В восемнадцать, получив на прощание сломанное ребро и рассеченную бровь, он ушел, плюнув на порог. Устроился на стройку. Был разнорабочим, потом стал брать более сложные задачи. Работа была тяжелой, грязной, но честной. Платили наличными. Он снял каморку в старом доме – двенадцать метров, залитых желтым светом единственной лампочки, с запахом сырости и старых обоев. Это был его замок. Его крепость.
По вечерам он пил. Не для веселья, а для забвения. Дешевое пойло отключало мозг, гасило тот самый багровый гнев, давая несколько часов тяжелого, безсонового покоя.
И была у него одна странность. Тайная, нелепая, за которую он бы сам себя назвал идиотом. Он коллекционировал единорогов. Маленькие стеклянные, керамические, деревянные статуэтки. Они стояли на полке в самом темном углу комнаты, запыленные, но на своих местах. Почему? Он и сам не знал. Просто в детстве, до того как все рухнуло, мама читала ему сказку. Там был единорог. Существо гордое, чистое, недосягаемое. Возможно, эти фигурки были тонкой, оборванной ниточкой, связывающей его с тем временем, когда мир еще мог быть добрым. Он бы никогда в этом не признался.
Однажды, возвращаясь со стройки, усталый и пропыленный, он свернул в свой двор и остановился. На месте старого заброшенного ларька «Союзпечать» теперь красовалась яркая, новая витрина. Надпись вычурными буквами гласила: «Лавка Чудес и Сказок». Марк фыркнул. «Чего только не придумают».
Но его взгляд упал на витрину, и он замер. Прямо по центру, в обрамлении каких-то резных драконов и гномов, висело зеркало. Небольшое, в раме из темного дерева. И эта рама была сплошь покрыта искусной резьбой в виде единорогов. Они бежали, скакали, изгибали шеи, а их витые рога, покрытые серебристой краской, образовывали причудливый орнамент. Оно было живым, волшебным.
Марк стоял и смотрел, забыв о усталости. Какая-то глупая, детская часть его души тянулась к этому зеркалу. Оно было полной противоположностью всему, что его окружало.
Он вошел внутрь. Колокольчик над дверью звякнул неестественно мелодично. В лавке пахло старым деревом, ладаном и чем-то еще, неуловимо сладким.
«Могу я вам помочь?» – из полумрака появился седой старичок в бархатном жилете. Его глаза смотрели на Марка слишком внимательно, слишком знающе.
«Зеркало», – сипло выдохнул Марк, кивнув на витрину. – «Сколько?»
Цена оказалась заоблачной. Половина его месячной зарплаты. Безумие. Идиотизм. Тратить последние деньги на какую-то безделушку.
«Я беру», – услышал он свой собственный голос.
Он нес зеркало домой, заворачивая его в собственную куртку, словно драгоценность. В своей каморке он повесил его на единственное свободное место на стене, напротив кровати. Оно странно преображало комнату, делая ее менее убогой, загадочной.
Он достал бутылку, налил. Выпил одним махом, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло. Еще один. Потом сел на кровать и уставился на зеркало. При тусклом свете лампы единороги казались ожившими, их серебряные рога мерцали.
И тут он заметил. Один из рогов, в самом центре верхней части рамы, был не просто резным. Он был отдельной, маленькой деталью, вставленной в основу. И выглядел он… нажимаемым.
«Придурок», – пробормотал он сам себе. Его мозг, затуманенный алкоголем, отказывался мыслить логично. Что будет? Раздастся мелодия? Откроется потайной отдел? Детская любопытство, задавленное годами суровой жизни, вдруг подняло голову.
Он протянул руку. Шершавый палец коснулся гладкого, прохладного рога. Он нажал.
Ничего не произошло.
«Идиот», – снова сказал он вслух, уже злясь на себя.
И в этот момент рог с тихим щелчком ушел внутрь рамы. Зеркало не просто отражало его уставшее лицо и жалкую комнату. Оно начало светиться изнутри. Сначала слабым серебристым сиянием, которое быстро нарастало, заполняя все поле зрения.
Марк вскочил. Голова закружилась, но не от алкоголя. Это было ощущение падения, стремительного вращения. Яркий белый свет резал глаза, проникал в мозг. Он услышал звон – высокий, чистый, как хрустальный колокольчик. Его сердце бешено заколотилось, пытаясь вырваться из груди.
«Что за черт…» – он попытался схватиться за тумбочку, но его рука прошла сквозь нее.
Он видел, как комната поплыла, расплылась, как картина, на которую вылили воду. Последнее, что он почувствовал, – это запах. Не сырости и перегара, а диковинный, пьянящий аромат цветов и свежести.
Потом его вырвало из реальности. Он не успел даже испугаться. Просто яркая вспышка, и сознание погасло, как перегоревшая лампочка в его одинокой комнате.
Первым, что ощутил Марк, был запах. Не затхлый, спертый воздух его комнаты, а густой, пьянящий коктейль из ароматов: сладкой земляники, свежескошенной травы и чего-то незнакомого, пряного и холодного, как горный воздух. Он лежал на чем-то мягком и упругом. Открыв глаза, он увидел над собой не потрескавшийся потолок с пятнами от соседей сверху, а бескрайнее небо цвета лазури, по которому плыли причудливые облака, похожие на взбитые сливки.
«Галлюцинация», – хрипло прошептал он, с трудом приподнимаясь на локте. – «Слишком много выпил. Надо завязывать».
Он сидел на покрывале из изумрудного мха, усыпанного крошечными синими цветами, которые тихо позванивали, колышимые ветерком. Вокруг него возвышались деревья с серебристой корой и листьями, отливающими розовым и золотым. Ничего этого не могло быть. Значит, сон. Яркий, дурацкий, похмельный сон.
Он огляделся. Комнаты не было. Строек, асфальта, грязных урн – ничего знакомого. Не было и зеркала. Только бесконечный, слишком красочный лес.
«Черт», – проворчал он, потирая виски. Голова была на удивление ясной, без привычной тяжести. Во сне же не болела голова, верно?
Внезапно из-под ближайшего цветка выпорхнуло крошечное существо. Оно было ростом с его ладонь, в платьице из живых лепестков, а за его спиной трепетали прозрачные крылышки, осыпающие все вокруг блестящей пыльцой.