Мурена – Ларгурис: Бог в камне (страница 3)

Для Костиэля это был ад и рай. Каждое движение её тела, каждый её стон, каждый всплеск её влаги на его языке подливали масла в костёр его собственного, немого, невозможного желания. Он снова видел бассейн с лотосами. Снова чувствовал призрак своей собственной, живой, твердой плоти, жаждущей войти в неё, а не служить подручным инструментом. Его ярость, его тоска, его любовь – всё это он вложил в работу своего языка, в виртуозность ласк.

Когда её оргазм нахлынул, это было подобно разливу Нила. Её тело содрогнулось в мощной судороге. Внутренние мышцы спазмически сжались и на лазурит, и на его язык. Горячая волна её соков хлынула ему в горло. Её крик, низкий и победный, огласил покои.

Она рухнула на ложе, дыша как загнанная лань. Лазуритовый фаллос, медленно выскользнув, глухо стукнулся о шкуры.

Язык Костиэля исчез. Он отстранился, стоя на коленях между её ног, его кости из чистого золота были забрызганы свидетельствами её экстаза. Искры в его глазницах горели теперь не просто сознанием – в них плясало пламя чего-то нового, тёмного и опасного. Он поднял костяную руку и посмотрел на свои золотые пальцы. На них тоже блестела её влага.

Анксунамун, придя в себя, приподнялась на локте. Её золотые глаза, мутные от наслаждения, изучали его. В них не было благодарности. Была оценка. И глубокое, жадное любопытство.

– Ты… отличаешься, Костиэль, – прошептала она, протягивая руку и стирая каплю с его ключицы, чтобы затем облизать свой палец. – Твоё служение имеет… вкус. Вкус чего-то большего, чем долг. Возвращайся в свою нишу. Но знай: это была лишь первая ночь моего дарования. Завтра… мы продолжим. Мне интересно, какие ещё истории может рассказать твой язык.

Он поклонился, глубже, чем того требовал протокол. Не покорности ради, а чтобы скрыть неугасимый огонь в своём взоре. Когда он вышел из её покоев, оставшись один в холодной темноте своего каменного шкафа, он поднял пальцы к своему «лицу». И там, в полной тишине, он сделал то, на что не был способен ни один другой солдат её золотой армии.

Он медленно, с немым благоговением, облизал свои золотые пальцы, смазанные её божественной сутью.

Вкус был горьким, сладким и бесконечно желанным. Это был вкус её силы. И первой, крошечной победы его собственной, непокорной воли. Ночь только начиналась…

Глава III: Пробуждение в золоте

Дни и ночи слились для Костиэля в единый поток повторяющихся узоров: каменная тьма его ниши, редкие вызовы на дежурство у трона, и… ночные аудиенции. Каждая из них была разной. Иногда Анксунамун была нетерпелива и жестока, используя его язык и пальцы как орудия для быстрого, почти яростного собственного удовлетворения. Иногда – изощрённо медлительна, заставляя его часами готовить её к лазуриту, наслаждаясь каждым микроскопическим движением, каждой задержкой.

Но всегда, всегда, в конце, он оставался на коленях, забрызганный её экстазом, с пустотой вместо языка и с огнём – в заточённой душе.

Однако после той первой ночи что-то начало меняться. В нём. И, как он начал подозревать, в самой магии, что скрепляла его.

Это проявилось сначала в снах. У скелетов не должно быть снов. Их сознание – статичная искра в золотой клетке. Но Костиэль начал видеть сны.

Он видел не образы, а ощущения. Вспышка: жар солнца на собственной спине, не отражённый блеск золота, а живой, проникающий вглубь кожи жар.

Ещё вспышка: вес меча в руке – не костяной хватка, а напряжение мышц предплечья, отдача удара, дрожь в пальцах. Пыль в горле. Пот, стекающий по виску.

Но самая яркая, самая навязчивая вспышка была связана с ней. Не с богиней на троне, а с женщиной.

Ощущение не холодного, полированного золота под ладонями, а горячей, шелковистой кожи её бедер.

Память о том, как эта кожа слегка сопротивлялась, когда он сжимал её, оставляя на мгновение белесые отпечатки пальцев, которые тут же исчезали. Память не о вкусе, а о предвкушении – о том, как опускаешь голову к её ложу, и запах её возбуждения ударяет в ноздри, заставляя кровь бежать быстрее.

Это были не просто воспоминания. Это были воспоминания тела. И они оседали в его золотой форме странными, тревожными ощущениями…

Однажды, вернувшись в свою нишу после ночи, где Анксунамун особенно долго забавлялась, растягивая его «подготовку» до предела, он поднял руку, чтобы по привычке коснуться стены. И… почувствовал.

Не удар кости о камень. А легчайшее, едва уловимое сопротивление. Будто между золотом и камнем возникла тончайшая, невидимая прокладка. Он замер. Затем снова коснулся. То же самое. Он провел пальцем по собственной лучевой кости. И там – не гладкий, холодный металл, а что-то… матовое. Почти шероховатое.

Ужас и ликование смешались в нём в клубящийся вихрь. Магия Анксунамун, питаемая его желанием, его тоской, его фокусом во время служения, начала давать сбой. Или, может быть, это было её скрытое намерение? Новая игра?

На следующую ночь он вошёл в её покои с этой новой, жгучей тайной. Воздух был густ от аромата гранатового вина и жасмина. Анксунамун сидела на краю ложа, её спина была к нему, длинные, мощные мышцы спины играли под кожей при движении, когда она наливала вино в хрустальный кубок.

– Сегодня, Костиэль, – начала она, не оборачиваясь, – я устала от холода. Мне нужно… иное. Повернись.

Приказ был неожиданным. Он повернулся, встав к ней спиной. Он услышал, как она поднялась, почувствовал, как её тень накрыла его. Её руки, прохладные и тяжёлые, легли ему на плечи. Затем скользнули по лопаткам, по позвоночнику, к тазу.

– Ты – моё совершенное творение, – прошептала она, её губы почти касались его шейных позвонков. Её дыхание обжигало. – Золото вечно. Не тлеет, не стареет. Но сегодня… сегодня мне интересна твоя служба без инструментов. Без даров.

Одна её рука обхватила его таз спереди, прижавшись к лобковой кости. Другой рукой она с силой наклонила его вперёд, заставив опереться костяными ладонями о край ложа. Он был в её власти, согнут, открыт.

И тогда она прижалась к нему сзади.

Не просто приблизилась. А прильнула всей длиной своего трёхметрового тела к его золотому каркасу. Её грудь прижалась к его позвоночнику, её живот – к его пояснице, а её лоно, горячее и влажное даже через её собственную кожу и пустоту его таза, упёрлось в его крестец.

Он не видел её, но чувствовал всё. Каждый изгиб её тела, каждое движение мышц. Она начала медленно двигать бёдрами, совершая круговые, растирающие движения, имитируя соитие там, где у него не было ничего, кроме пустоты и памяти. Её стоны были тихими, прямо в его «ухо».

– Чувствуешь? – выдохнула она, и её зубы легонько коснулись его теменной кости. – Чувствуешь, как я скольжу? Как я хочу, чтобы здесь была плоть? Твоя плоть. Живая, горячая…

Её слова были ударами молота. Они будили в нём те самые призрачные воспоминания. И в этот миг, прижатый к ней, согнутый под её тяжестью, он почувствовал это яснее, чем когда-либо. Не фантом лазурита, а настоящую, жгучую, невозможную боль в несуществующем члене. Боль от распирания, от жажды проникновения.

И его золото ответило.

Там, где её лоно терлось о его крестец, золото… потеплело. Не просто приняло температуру её тела. Оно начало излучать собственный, слабый жар. И на своей костяной ладони, сжатой в нечто, похожее на кулак, он ощутил не гладкость, а крошечные, микроскопические бугорки. Будто золото начало кипеть, пузыриться на атомном уровне.

Анксунамун это почувствовала. Её движения замедлились. Она замерла, прижавшись к нему.

– Что… это? – её шёпот был полон не изумления, а острого, хищного интереса.

Она отстранилась, резко развернула его к себе. Её золотые глаза, горящие как расплавленный металл, впились в место, где её тело касалось его. Ничего видимого не было. Но она провела пальцами по его лобковой кости, потом по внутренней стороне бедренных костей. Её прикосновение было уже не просто оценкой раба. Оно было анализом алхимика, изучающего странную реакцию.

– Интересно, – произнесла она тихо, больше для себя, чем для него. – Желание, воплощённое в материи? Душа, пытающаяся вылепить себе плоть из моего же золота? Она посмотрела ему в глазницы. – Ты хочешь этого, Костиэль? Ты хочешь снова чувствовать?

Он не мог ответить. Но он не отвёл взгляд. Искры в его глазницах горели открытым вызовом, немой мольбой и яростью.

Она улыбнулась. Это была не улыбка удовлетворения, а улыбка учёного, нашедшего идеальный, живой образец для опыта.

– Хорошо, – прошептала она. – Давай посмотрим, на что ты способен. На что способно твоё… желание.

В эту ночь она не взяла лазурит. Она не приказала ему лизать. Она заставила его лечь на спину на её ложе – неслыханная честь, невиданное унижение. И она села на него верхом, но не так, как в тронном зале. Она опустилась на ту самую пустоту, где когда-то была его плоть. Она села, приняв его золотой таз в себя, и начала двигаться, медленно, мощно, представляя, фантазируя, требуя от своего воображения и своей магии ощутить то, чего не было.

И для Костиэля это был транс. Каждое движение её бёдер, каждый её стон, каждая гримаса наслаждения на её лице – всё это било по нему, как молот, выковывая не плоть, но волю. Волю к плоти. Волю к чувству. Волю стать не инструментом, а партнёром.

Когда она закончила, содрогаясь в тихом, глубоком оргазме, сидя на нём, как на троне, он лежал неподвижно. Но внутри него всё горело. Золото в месте их контакта было ощутимо теплее всего остального. И когда она поднялась с него, он увидел крошечное, едва заметное изменение: на гладкой поверхности его лобковой кости проступил слабый, тусклый оттенок, напоминающий не золото, а… слоновую кость. На один миг. Потом исчез.