Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 2)
Иногда, увидев уставшие от уборки колючие Умины глаза, Тимур брал Исламку и, от греха, набрав в рот воды, выходил из дома. Он догадывался, что ее колючий взгляд был рафинированным ядом кураре, тогда как он в ответ изредка брызгался ядовитой слюной гюрзы, от попадания которой она слепла и частично глохла, истошным воем прося противоядие. И оно находилось для нее в слепящем зимнем солнце, отраженном в засыпанных альпийским снегом дворах и реках, расчищаемых северным ветром, окон речного ледяного горизонтоскрёба. В качестве антидота ей требовалось его кратковременное отсутствие и присутствие магазинов. Отсутствие последних будило в ней ощущение распада материи и погибшего урожая. На первый взгляд она была просто устроена,и могла умереть от шопингового голодания, ее зрачки расширялись до разрыва сетчатки, и, если в праздники все магазины враз закрывались и их двери переставали открываться, она, ни живая ни мертвая, в истощении, не смогла б вернуться очистившись от скверны непрактичности и заняться с прежним энтузиазмом стахановки домашним урбанизмом: загрузкой резервуаров пылесоса и дышащей на ладан семилетней стиралки Индезит. Но на её счастье, магазины были открыты всегда и некоторые даже сутки напролёт.
В наших краях,зимнее солнце редкий гость на небесном плацдарме. Ему становилось легко, все вставало на свои места, микроны входили в пазы, когда он видел диск, но не видел дискобола. Не открывая глаз, через просвечивающую кожу упругих батутов век, он черствел, вздыбившись переносицей, по напряжённой немоте подозревая о ее присутствии в непосредственной близи к замерзшим окнам и к зиме.
Главное что оттает думал он то ли о ней то ли о улицах и природе. Не важно, как и когда, и не так тревожно,уговаривал себя. Зачем нагнетать, если даже рядом снуют обледенелые жлобы с приклеенным на лобовике мерса рашен флагом – хозяева фриона, поддерживающего температурный режим в морозилке, трупик почти как живехонький, а их оголтелые упакованные тетки – белые грибы, черные грузди, дуньки, похожие среди средне-статистических, замордованных действительностью российских женщин-опяток, на написанных с натуры в технике алла прима, обитательниц других планет,самок животных.
Подтанцовка и дрожание силиконовых вставок и вкладышей, я приказал смотреть, произойдет нечто вульгарно-сосущее. Не забыть их общие на всех, восхитительно, блаженно расширенные глаза Нефертити на спине у разнуз-данного Аписа, случайные свидетели, жертвы жрецов, стерших в них впечатление о всплывших на поверхность бассейна двух речных бакенах грудей, покачивающихся на волнах и дрейфующих против течения к полюсу забвения.
Жрецы стерилизовали и стерли ключевой момент ритуала инициации в касту, не людей, не богов, момент вставания на четвереньки, когда пред ними предстала не царица Египта, а готовая к спячке и вырывшая под большой тропой берлогу медведица. Повинуясь закону природы, к началу зимы малость разжиревшая и все также косолапая, родная, новая порода, метисация всей страны, бело-бурая медведица, прыгающая за добычей на 19 метров. Ух, силища, сказали б свидетели, если б остались целы, веря, что дрессированная мишка еще даст фору любым Чужим из одноименного фильма, как зарычит, ослепив взлохмаченностью бюстгалтера, и никакой гладкой, как капустный лист, кожей не перебить местные разносолы, не одолеть жреческих заклятий. И хочется рычать, подражая дикому зверю тайги.
Космические медведицы вечны, ведь они маде ин Раша, и думаешь уж лучше уж были б маде ин Хина, вон у них панды смирные побегами молодого бамбука питаются, а наши всеядные. И мгновения пронзительно яркого зимнего неба, напоенного солнцем. Он вспоминал только хорошее, подобие прошлогоднего Дня Святого Валентина. Тогда, как и сейчас, Тимуру дышалось.
Знакомый скрип под ногой придавал уверенность, и колыбельная песня тридцать первой зимы окатила привычными звуками лопающегося льда, заиндевевшими волосками в носу и горящими огнем оладушек щек. Тогда Тимуру хотелось подарить Уме что-то наобум, необычное, но фантазия, ни на что не сетуя, запропастилась при виде соломенной мглы, тени, исходящей от гигантских эквадорских роз.
«Дэнь Валэнтина… а я не загримирован,да и зачем не то время,наших суровых предков. Э, зачем так, да. Увидев цветы для жены, горцы засмеют. Снова и снова нужен веский аргумент. Сегодня День влюбленных, Ромео и Джульетт, Валентинов и Валентин. Легче не стало: я запружен старением,что за глупости» – Тимур пошел меж цветочных ларей, с пробивающимся сквозь неведомое, подёрнутое по углам озорником морозцем, с расписанными стеклами и неугасимым огнем стеариновых свечей. «Можно подумать, нам больше чем цветам надо, чтобы заснуть в рассыпчатом сугробе. – вылетело в Тимуре. – Зеленый колор, листья, бутоны, стебли-колючки. Исхлестать букетом по лицу. Барахлишком, даже самым изысканным, не отделаешься, а уж любовь не спасешь и не сохранишь: она пуглива и сгорает за неопределенный срок, когда как, и либо есть, либо. От лукавого…»
Вином запиваешь как кровью и на время остается послевкусие,пьянящие грезы сменятся протрезвлением. Вино поймает интонацию, захватит горло. Молчащий виночерпий не жаждет солнцепека, неискренних похвал, и оживление выветрится когда то неминуемо,обязательно, рано или поздно, тогда поймешь о человеке, по силам ли быть рядом без любви, с прибитым канделябром горбиться и имитировать озаренье, его папье маше, сможешь, какой же смысл в любви, коль кронос-смерть своих детей пожрет, всенепременно.Давно пора задать себе такой вопрос.Любовь не что иное как обезболивающее и глаза туманящая вещь вслед за разумом, чтобы всё ж спариться,родить создание,когда вокруг такое пожирание и лязги челюстей вокруг и рядом умирающий целует новорождённого как следующая часть цепи. Душу же в надежде утаить от челюстей, живем,храним!Всё тщётно рулят здесь бактерии,которых в каждом триллиона три. И, одурев, от малокровья не чахнет и не сыплется в труху сей ритуал, он миллионы худо-сочных Ромео и Джульет глотал, и ничего, живехонек, не чахнет выродок. Где ж их души!? Спят во тьме сырой!?Их нет вообще они всё выдумка досужих разговоров.
Впереди, слева по ходу движения,увидел набросок пастелью – мохнатый, сильно пахнущий цветок, как будто выдолбленный из камня, вытянувшийся из луковицы на зов лучей силой хлорофилла, виднеющийся в наполненной землей орденской петлице, квадрате пластикового горшка.
– Очень хорошо пахнет, вот, нюхайте– уговаривала замерзшая девушка, приютившаяся на фанерном ящике, на самом отшибе цветочных рядов. У нее цветы двух видов, совсем не похожие на все остальное розово-хризантемное царство.
«В День влюбленных нужно что-то свеженькое», – думает Тимур и спрашивает:
– А какое у цветов название?
– Вот синенький – крокус, а розовый – гиацинт, – пояснила она.
– А давайте оба, – решился Тимур. – А жене какой подарить? – неожиданно даже для себя,спросил он.
– Для жены? – переспросила девушка-цветочница. – Для жены лучше гиацинт, а.
– Спасибо, понял. Приятно, когда кто-то в этот век бобла,занимается таким полезным для настроения делом. Цветы и стужа без прикрас. – расчувствовался Тимур.
– Да только хлопотное дело и холодно – пояснил Тимуру муж цветочницы, принесший из еще не успевшей остыть машины, очередную партию гиацинтов и крокусов.
Тимур привычным движением нажал пульт сигнализации и услышал, как поддались невидимой силе синхронные вылезшие из дырочек защелки. «Как хорошо, когда работает в такой мороз– подумал он, привычным движением заводя машину и делая разворот на привокзальной площади». Проскочив шумную людскую кутерьму, ожидавшую зеленого светофора, в спешке готовую кинуться на амбразуру красного света, и весь нахрап и сжатие челюстей ради нежности и того, чтобы поздравить своих любимых.
Три года или почти тысяча сто дней назад. «А в этом году все стихло и онемело, особенно наш дом. – думал Тимур, представляя вместо живых людей шебуршащихся серых мышек,как облетающую сухую штукатурку, забитый строительными отходами мусоросборник. – А всего-то семь лет, как заселились».
Может сейчас год за три, а может и за пять – все как-то разом устали и постарели от засланных казачков с улыбчивыми лицами джокеров. А сами они те помолодели, отцедили плацентных сливок, поели всходы, хапнули, утянулись, подтянулись и хотели опрометью бежать, оглянулись – тишина. И показалось мало, мало, мало, а хочется по максимуму, декорации окупились и вернулись, вторая серия,третья серия,четвёртая,пятая,десятая – «попрание попранных», дощатый пол, благовония – чтоб не смердило, и рассчитаться, главное фасон держать, хорошую мину. Поквитаться за голодную впалость и долготерпение, а тактика та же – подороже продать ключи от городских ворот, а что проще, без видимой крови, по-тихому, все равно не наше,но станет наше.
А фырчать вздорно, пристыжать бесполезно. Хватит плакаться! Хорошо-о-о. А вы в женские консультации сходите, смотрите расценки,к стоматологу, в очереди часа четыре посидите с бесполезным медполисом, можете его дома бабушке показать. С полисом, без полиса, а цены увидишь и не то что человека, кошку рожать расхочется. А аптечные сети – целые бредни по икромету, и всего лишь льготнику не завезли вовремя лекарства, жизненно важные лекарства. Занемог… Душок из квартиры… А дети давно не навещали, а ему по барабану, он уже мумифицировался… А родственники на поминках бух-нули… Кайф,так мы живём братья.