Мурат Юсупов – Неохазарус (страница 12)

8

ВРЕМЯ

В этот же день Марата отправили вертолетом в Моздок. Он плохо пом-нил, как летел, как его везли, как в спешке готовили к операции, и все время  не мог отделаться от ощущения, что его время замедляет свой темп и почти останавливается перед барьером скорости света, а затем убыстряется так, что в глазах темно от того что все небо перетекло в его часть колбы, а самый любимый человек, от чего то становится палачом и настойчивым голосом заставляет играть на пианино… «Никакой связи – сплошная франшиза… Черт, а что это… И раз, и два… Третьим пальцем, третьим… Ты играй по очереди, и ты… Теперь левая рука. Играй красиво. Раз и, два и… Можешь такое говорить… Вот и правильно все». Затем пауза и все снова: «Марат, где у тебя линия, вторая линия? Найди…» Затем взрыв маминого нетерпения:

– Ты что, снова? Ты хочешь меня сегодня вывести, да? Нажимай сюда, смотри. – и она показывала, потом кричала что-то про чудо в перьях, и что он над ней издевается, и упорно снова и снова…

А он по-детски:

– Я не пойму.

– Что ты опять не поймешь? – и уже устало, почти шепотом: – раз и, два и… На какой линии они находятся?

– После.– отвечал он.

– Никакой не после – между второй и третьей. Показывай на пианино. Левой рукой сыграй… Ой, мама, где мое терпение? Господи, за что мне бог дал такого тупого ребенка? Левая рука, левая… – тишина, и вновь он очнул-ся от ее настойчивого голоса: – Раз и, два и, и…

– Мама не знает, что я ранен, а то бы приехала и, может быть, с Касимом. И зачем я о нем вспомнил? – подумал Марат в момент, когда время как ло-пасти вертолета набирало обороты и все в нем закружилось и его вжало в пол. Гравитация, притяжение Касима, как у черной дыры, даже сильнее…

И Марат уже знал, что время есть ничто иное, как выдумка людей, по-добных Касиму – зловредных и никчемных, которым нечем больше похва-статься, как только тем, что они неукоснительно соблюдают распорядок дня. Время – их козырная карта. Когда после тридцати пяти они обнаруживают в себе зияющие пустоты и заросли чертополоха, тогда страшно пугаются от-крытию, собираются с силами, начинают нервничать, причмокивать языч-ком, требуя соблюдения распорядка, требуя дисциплины и порядка, загоняя тех, у кого масса путешествий и дел, в свои, поминутно расписанные, меро-приятия, и фанатично требуя их неукоснительного соблюдения.

С тех пор, как Касим научил Марата часам, жизнь его изменилась и стала невыносима: она оказалась замкнута в искусственную форму, цепь, схему, но больше всего оно было похоже на одежду из которой он вырос и она была ему не только коротка но и уродовала его представляя как такого детинку в коротких штанишках, время как тесная жмущая ноги обувь, думал он не вписываясь не в какие графики и из за него неожиданно лишившись перво-бытной детской легкости и божественной свободы, словно оставив позади все счастье без остатка, словно за игрой в прятки или догонялки неосмотри-тельно выронив его на одном из крутых поворотов детской жизни, а подоб-рал большой дядя Касим которого он как не старался так и не мог даже в угоду маме назвать папой, а тот как теперь вспоминал Марат вероятно хотел потешить свое чистолюбие, но Марат был рад теперь что тогда его действия соответствовали зову природы, подчиняющегося в большей степени сигна-лам маленького организма. Когда Марат узнал часы, он долго не мог понять, почему раньше все было хорошо и замечательно, а сейчас вдруг стало не-правильно и невовремя. Но как он не старался ему все же пришлось распро-щаться с собственным восприятием, по крайней мере, до того времени, пока он не привык и, став взрослым, сам решал, как ему жить и как распоряжаться своим временем.

«Если я сказал, что ужин в семь – значит ужин в семь и не минутой раньше», – кричал Касим на маму за то, что она покормила сына чуть рань-ше.

А то, что внутренние часы тикают не по его циферблату и что в семь – самый разгар дворового футбола или хоккея, Касиму было судя по всему, все равно.

Гонка началась и посмотреть назад и вперед стало невозможно просто физически. Опоздал на лекцию – пустяк, а для кого то стресс, перегрузки на-растают, поспешил на важную встречу – перегорел до старта, голос задрожал – скомкал выступление, из-за волнения кровь пошла носом и, как следствие, давление. Сердечники в сторону, переходим сверхзвуковой барьер… ку-даааааа… Скорость важна, полет, спешка, гоним лошадей… И потом вжик, старость – Чварк, чвах и нет жизни и нет человека и это еще в лучшем слу-чае, а то и помучится приходится… Или время тянется как резина и липнет жвачкой к штанам… А что собственно я к нему привязался, мама говорила что я родился в пять утра, на рассвете… а то и привязался что для меня важ-нее не то что в пять утра, а то что на рассвете… и представлял укор Касима, что он тут развел демагогию за прошлогодний снег… И лучше ли тягомотина ожидания, чем с интересом пролетевшее в один миг, время? А собственно одинаково, и совершенно параллельно… Стрелки крутятся медленно-быстро… завораживают… раздражают, да пусть хоть в обратную сторону у меня то свои небесные часы…  Тоже постоянно, когда хочешь быстрее – под-гоняешь, а они медлят, а как хочешь тормозить – стремительно летят, а мои всегда под меня идут единственно если у них заводка кончится то кончится и у меня по определению тоже… Рано или поздно, все надоедает, порох конча-ется и, как назло, ровно в 11 часов, 11 минут, 11 февраля.

И понимаешь, что боишься цифр: цифры подстерегают, вылавливают твое внимание как дети в большой семье. И вот, вьюжный конец долгой зи-мы, авитаминоз, и рука не поднимается шарахнуть по часовой стрелке, по-крутить против часовой стрелки. Жалко и бессмысленно… Мы же почти родственники, прожили всю жизнь бок о бок так неужели… Взять и растоп-тать отдельно взятые часы, нет уж, а ваши, нет уж я знаю все о своих часах и они знают меня насквозь потому что, ах это слишком долгая история, а пус-тые слова типа я знаю, что ничего не изменилось и не изменится даже если по ним проедет асфальтоукладчик или не дай Бог прогремит взрыв и их ото-рвет вместе с чьей то не в чем не виноватой рукой и они встанут или как и миллионы других будут тикать и тогда, все дальше и дальше уводя нас в но-вую эру Водолея. А то что все уже расчерчено и разлиновано, а Марат, еще не начав как следует жить, уже почувствовал смертельную усталость от сис-тем, графиков и расписаний. Все это в прошлом.

 И ему уже давным давно хотелось чего-то бессистемного, он уже не помнил когда точно, а это как ему казалось теперь ему и не нужно, тем более что столько много людей постаралось и его уже почти вытравили как элек-тронную плату, оставив в нем только те дорожки, по которым должен бежать ток судьбы (на его счастье или нет он пока не знал, что измеренный еще до рождения и генерируемый кем-то всесильным). В то же время он только прислушивался к себе и догадывался, что далеко не все в нем вытравили и скорее только применительно к видимой части его айсберга касающееся в основном внешней видимой части  жизни. И где-то дно, что прячется в нас за глубинами, ему было собственно все равно, если только из интереса, хотя он точно знал что оно изобилует образно говоря страшными, огромными, ги-гантскими кальмарами, нападающими в ночи на рыбацкие лодки.

Кляксообразному нет места в мире четко вычерченных, осознанных поступков и идей; бред сивой кобылы оппонировал он себе же школьнику… нет места незаторможенным речевым участкам и неотключенными двига-тельными центрами. Все это лишнее в новом глобальном порядке… Воз-можно возможно, но не обязательно, онанизм тоже запрещали запрещали чуть ли не как преступление перед собой и перед обществом, а теперь пожа-луйста мастурбируйте, ради здоровья…

Марат встает на стулья и спрыгивает с них мягко как соседская кошка Сильва с подоконника на пол, и дальше бредет по темным ночным комнатам, подходит к радио, крутит ручку. Тишина. Два часа ночи. Только уличные фонари высвечивают в окне прелую после дождя улицу, и старуха -луна держит его своим страховочным тросом, не давая упасть и даря надежду, что Касим ненадолго и скоро вернется отец, рано или поздно все же он найдется. Отец, судя по обрывкам Касимовских пьяных речей, где то там – не плохой, а, скорее, хороший и не слабый, судя по Касимовскому уважительному тону а только подверженный чужому влиянию. Но все равно, за ним целый мир, армия других людей – умных, добрых и справедливых.

Но сейчас перед Маратом только дымчатый круг Луны и он рывками раз-говаривает на ее языке, извлекая из себя бессвязное бормотание тоски по ма-теринской нежности, он отсеченный раньше срока от нее ее же молодой и красивой рукой, и из за этого и не только, а скорее не столько он без мета-морфозы превращающийся в подростка и часто перед сном думающий, по-чему меня никто не любит, я же хочу этого больше всего на свете…

И ночная ходьба по квартире разбудит кого угодно, но только не пьяного Касима. А мама крепко цепляет и тащит Марата из окна, приговаривая:

– Ух, ух, ох, ох, свят, свят, свят.

Стоит в ночнушке. Марат спит, а у нее сон как рукой сняло.

– Чуть не убился. – рассказывает она утром.

– «Чуть» не считается. – цинично замечает Касим.