Мурат Карадениз – УДО 409 (страница 2)

И не последним.

Человек в сером пальто прошел еще два квартала, остановился у старой машины — черного «Фольксвагена» с номерами другого региона. Открыл дверь, сел за руль. Завел двигатель. В зеркале заднего вида он увидел свое лицо — спокойное, без единой морщины, без тени беспокойства.

Он посмотрел на часы. 00:03.

На перчаточном сиденье лежала папка с надписью «УДО 409». Он открыл ее, достал список. Семь фамилий. Пять уже были зачеркнуты. Савельев — шестой.

Седьмой был через две недели.

Но не только он. В списке, под семью фамилиями, было еще одно имя. Не в колонке «свидетели», а в колонке «препятствие». Там стояла фамилия, написанная от руки: «Ковалёв Е.С.».

Человек в сером пальто посмотрел на эту фамилию, затем достал ручку и обвел ее кружком.

— Это только начало, — сказал он тихо.

Машина тронулась с места, и через минуту черный «Фольксваген» исчез в ночи, слился с темнотой улиц, оставив после себя только влажный след шин на мокром асфальте.

В подъезде номер 4 на улице Кузнецова было тихо.

На третьем этаже, в квартире с задвинутым засовом, на столе лежал лист бумаги с решением суда. Подпись: Лаврентьев И.П. Номер: 409.

На полу, у порога, лежал телефон с треснутым экраном, на котором все еще горело сообщение: «Ты не выйдешь. Ты уже мёртв, Илья».

Тишина.

Только где-то в подвале завывала труба, и ветер бился в окно, и снег таял в лужах, подставляя свои белые бока черной воде.

ЧАСТЬ 1. ПЫЛЬ НА ПАПКЕ

ГЛАВА 1

Весеннее утро в Томске было серым и нерешительным. Снег почти сошел, обнажив грязные газоны и мокрый асфальт, но небо висело низко, затянутое плотными облаками, которые давили на город тяжелой сыростью. По проспекту Ленина тянулись машины, автобусы фыркали на остановках, и редкие прохожие кутались в воротники, словно не веря, что апрель действительно наступил.

В адвокатском бюро «Ковалёв и партнёры» было сухо и тепло, пахло кофе и свежей бумагой. Офис занимал второй этаж старого здания на проспекте, с высокими потолками и лепниной на стенах, которую никто не реставрировал со времен революции. Евгений Ковалёв сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом, который достался ему от предыдущего владельца вместе с должностью партнера, и разбирал утреннюю почту.

За окном шумел город, но здесь, внутри, было тихо. Только тиканье настенных часов, шелест бумаги и гул старого кондиционера, который работал с перебоями, напоминали о времени.

Евгений не поднимал головы уже час. На столе лежали три папки, судебные повестки, запросы и письма. Обычное утро для адвоката по уголовным делам, специализирующегося на обжаловании приговоров и условно-досрочном освобождении. Работа рутинная, однообразная, но она кормила семью и приносила стабильный доход. В последние годы Евгений почти не брал сложных дел — просто проверял документы, ставил подписи, отправлял запросы. Бумаги, бумаги, бумаги.

Он снял очки, потер переносицу. Ему было сорок один год, и последние пять лет он чувствовал их все более отчетливо. Морщины у глаз, седина в темных волосах, усталость в плечах, которая не проходила даже после выходных. Он выглядел старше своих лет, и сам это знал. В зеркале, висящем на стене напротив стола, отражался мужчина с жесткой линией рта, внимательным взглядом и вечной нахмуренностью на лбу. Евгений не любил этот взгляд, но ничего не мог с собой поделать.

Отец говорил ему: «Ты весь в меня, Женя. Вечно сомневаешься и проверяешь. Но это хорошо. Плохие следователи — те, кто верит на слово». Отец был следователем в прокуратуре, и Евгений пошел в право, чтобы «исправлять ошибки», как тот завещал. Но отец умер в 2010 году от инфаркта, не дожив до пенсии, и Евгений остался с его словами, его книгами, его принципами. Он часто вспоминал их, особенно когда брался за дело, которое казалось слишком чистым.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Евгений, не поднимая головы.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь, невысокая женщина в очках с толстыми линзами, которую звали Ирина Константиновна. Она работала в бюро почти двадцать лет и помнила еще отца Евгения, хотя никогда о нем не говорила. Она держала в руках тонкую папку с яркой наклейкой «СРОЧНО» на обложке.

— Евгений Сергеевич, вам из суда принесли. Документы по УДО.

— Оставьте на столе, — сказал Евгений, кивая на стопку других папок.

Ирина Константиновна положила папку на самый верх, задержалась на мгновение, словно хотела что-то сказать, но передумала, и вышла, прикрыв за собой дверь. Евгений не обратил на это внимания — он уже переключился на следующее письмо, которое требовало ответа.

Прошло еще полчаса.

Кофе остыл в чашке. Евгений разобрал почти все бумаги, осталась только та, последняя папка с наклейкой «СРОЧНО». Он взял ее, открыл, пробежал глазами по тексту. Дело №409. Условно-досрочное освобождение заключенного Максима Зуева, 1988 года рождения, осужденного по статье 161 УК РФ — грабеж.

Характеристика положительная: работал на производстве, нарушений не имел, к административной ответственности не привлекался. Отбыл две трети срока. Судья Лаврентьев Игорь Петрович принял решение об УДО.

Евгений взял ручку, уже собираясь поставить подпись — это была просто формальность, адвокат подтверждает законность процедуры, все документы в порядке, зачем тратить время? — но рука замерла.

Лаврентьев. Он знал эту фамилию. В прошлом году было похожее дело, тоже УДО, тоже судья Лаврентьев. Там был какой-то странный случай, Евгений помнил, как один из коллег упоминал, что подопечный после освобождения не явился на регистрацию. Но тогда его это не заинтересовало. Просто бумаги, просто рутина.

Что-то щелкнуло в голове. Что-то, что он не мог объяснить. Отец говорил: «Если чувствуешь запах гнили — проверь. Не верь бумажкам. Верь нюху».

Евгений отложил ручку и открыл на компьютере базу данных бюро. Ввел в поиске «Лаврентьев И.П.» и «УДО» за последние три года. Результат появился через три секунды.

Семь дел.

Семь человек, которых судья Лаврентьев выпустил по УДО.

Евгений просмотрел их одно за другим. Иванов, Смирнов, Петров, Васильев, Кузнецов, Волков, и вот — Зуев. Все мужчины, все 35–50 лет, все осуждены за разные преступления, но все получили УДО от одного судьи. Семь человек за три года. Не так много, но странно — Евгений не помнил, чтобы когда-то замечал такое количество дел с одним судьей.

Он открыл интернет, ввел первую фамилию — Иванов. Новостей не было. Ввел вторую — Смирнов. Тоже ничего. Но когда он ввел третью, Петров, — нашел короткую заметку в местной газете: «Петров В.И., освобожденный по УДО, погиб в ДТП спустя восемь месяцев». Евгений нахмурился.

Он начал проверять всех по очереди. Васильев — сердечный приступ через одиннадцать месяцев. Кузнецов — утонул на рыбалке через четыре месяца. Волков — передозировка через два месяца. Смирнов — самоубийство через шесть месяцев. Иванов — падение с высоты через девять месяцев.

Семь человек.

Семь смертей.

Все после УДО.

Евгений откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только кондиционер гудел за спиной. Он смотрел на список на экране, перечитывал даты смертей, сверял их с датами освобождения. Все умерли в течение года. Максимальный промежуток — одиннадцать месяцев, минимальный — два.

Совпадение?

Он не верил в совпадения. Отец не верил в них. Ни один следователь не верит в совпадения. Евгений закрыл базу данных, взял папку с делом Зуева, перечитал ее еще раз. Все чисто. Все правильно. Судья Лаврентьев, характеристика, отбытый срок. Но если Зуев выйдет через две недели — он станет восьмым.

Восьмым в списке смертей.

Евгений посмотрел на телефон. Надо позвонить в суд, запросить копии документов, проверить, не было ли у этих людей общего. Он поднял трубку, набрал номер суда.

В этот момент его мобильный завибрировал.

Сообщение.

Евгений опустил трубку, взял телефон. Экран засветился, показывая уведомление с незнакомого номера. Он открыл сообщение.

«Не лезь в дела Лаврентьева, Ковалёв. Живи долго».

Евгений замер.

Пальцы сжали телефон. Он перечитал сообщение дважды, потом трижды. Текст был простой, без ошибок, без эмоций. Номер не сохранялся в контактах, не определялся оператором — просто цифры, за которыми ничего не было.

Евгений медленно опустил телефон на стол, снова взял трубку, но теперь уже не набирал номер. Он смотрел в стену, на портрет отца, который висел над сейфом. На портрете отец был молодым, в форме, с жестким взглядом и той же нахмуренностью на лбу, что у Евгения. Отец смотрел на него, и Евгений слышал его голос: «Если чувствуешь запах гнили — проверь».

Он провел рукой по лицу, потер уставшие глаза. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, отмеряя секунды. Евгений посмотрел на папку с делом Зуева, потом на телефон с сообщением.

Кто-то знал, что он копает.

Кто-то смотрел на него.

Он поднял трубку, снова набрал номер суда, но нажал отбой, так и не дождавшись ответа. Мобильный лежал на столе темным камнем, и Евгений не мог отвести от него глаз.

Сообщение было отправлено минуту назад. Минуту, когда он держал трубку. Кто-то ждал этого момента. Ждал, когда он попытается позвонить.

Евгений поднял голову, посмотрел на дверь, потом на окно. За окном был город — серая мгла, мокрые крыши, провода, облепленные каплями дождя. На противоположной стороне улицы стояла машина, черный седан, которого он не видел раньше. Или он просто не обращал внимания?