Мурат Карадениз – Медальон Пестеля (страница 3)
Блокада | Алексей Ухтомский
Библиотека Академии наук встретила его запахом сырости и тления.
Здание на Васильевском острове выглядело так, будто пережило несколько артиллерийских ударов, и в этом не было преувеличения. Левое крыло было разрушено прямым попаданием снаряда ещё в прошлом году — часть крыши обрушилась, стены почернели от копоти, и всё это так и стояло, заколоченное досками и фанерой, потому что на ремонт не было ни сил, ни материалов. Но основное здание уцелело, и библиотека продолжала работать. Книги — единственное, что ещё имело ценность в этом городе.
Алексей поднялся по скрипучим ступеням, миновал тяжелую дубовую дверь с облупившейся краской и вошёл в вестибюль. Внутри было почти так же холодно, как на улице. Отопления не было — уголь уходил на нужды фронта, и здания обогревались только тем, что давали печи-буржуйки, расставленные по комнатам. Но в вестибюле печи не было. Только чугунная батарея, от которой давно не веяло теплом.
Алексей снял шапку и огляделся. За стойкой регистрации сидела женщина лет пятидесяти — худая, с запавшими глазами, но с удивительно прямой спиной. Она смотрела на него с тем особым выражением, которое он видел у многих блокадников: смесь усталости, выживания и внутренней гордости за то, что они всё ещё живы.
— Мне нужна книга, — сказал Алексей, подходя к стойке. — «История государства Российского» Карамзина. Экземпляр, который принадлежал князю Голицыну.
Женщина нахмурилась. Она перелистала журнал, потом подняла глаза:
— Это из спецхрана. У вас есть разрешение?
Алексей достал удостоверение. Женщина посмотрела на него, на фотографию, снова на него — и кивнула.
— Пройдите к профессору Зайцеву. Он работает в читальном зале. Он знает, где эта книга.
Алексей прошёл в читальный зал — огромную комнату с высокими потолками, вдоль стен которой тянулись стеллажи с книгами. В центре стояли столы, за которыми сидели люди — старики с седыми головами, молодые женщины с записными книжками, студенты, которые ещё не ушли на фронт. Все они были погружены в свои бумаги, и никто не поднял головы, когда он вошёл.
В дальнем углу он увидел профессора Зайцева. Тот сидел за отдельным столом, склонившись над кипой документов. Когда Алексей подошёл ближе, он понял, что старик почти слеп — он держал лупу в одной руке и водил ею по строчкам, почти касаясь стеклом бумаги.
— Профессор Зайцев? — спросил Алексей тихо, чтобы не мешать другим.
Зайцев поднял голову. Ему было лет семьдесят, не меньше — седые волосы, глубокие морщины, руки с тремором, который не прекращался ни на секунду. Но глаза его были живыми — голубые, проницательные, с тем светом, который не гаснет даже в самые тёмные времена.
— Да, — ответил он хрипловатым голосом. — Чем могу помочь?
— Мне нужна книга Карамзина. Экземпляр Голицына. Мне сказали, что вы знаете, где она.
Зайцев медленно отложил лупу и посмотрел на Алексея внимательнее. На мгновение его взгляд стал острее, словно он узнал в нём что-то знакомое, но тут же смягчился.
— Князь Голицын, — повторил он задумчиво. — Да, у нас есть его экземпляр. Он поступил в библиотеку в 1918 году, когда национализировали частные коллекции. Мы храним его в спецхране. Но я должен предупредить вас: недавно его смотрели.
— Кто? — спросил Алексей.
— Мужчина по фамилии Панкратов. Он приходил неделю назад. Сказал, что занимается трофейной комиссией и ищет старые карты.
Алексей сжал зубы. Панкратов опередил его на неделю. Что он нашёл? Успел ли он что-то вынести?
— Мне нужно посмотреть книгу, — сказал он.
Зайцев кивнул, с трудом поднялся и жестом пригласил Алексея за собой. Он провёл его через ряд стеллажей к тяжёлой железной двери в дальней стене, достал из кармана ключ и отпер её.
Внутри спецхрана было ещё холоднее, чем в читальном зале. Помещение было маленьким — всего несколько шкафов с книгами, которые стояли за стеклом. Зайцев подошёл к одному из них, открыл дверцу и достал с полки толстый том в потёртом кожаном переплёте.
— Вот, — сказал он, протягивая книгу Алексею. — «История государства Российского». Издание 1830 года. Экземпляр князя Голицына.
Алексей взял книгу. Она была тяжёлой — почти килограмм, не меньше. Кожа на корешке потрескалась, золотое тиснение почти стёрлось, но книга была в хорошем состоянии. Он открыл её на первой странице.
На форзаце была экслибрис — герб князей Голицыных с девизом, который Алексей не смог разобрать. И ниже — каллиграфическая подпись: «Голицын. 1831 год». Значит, князь получил книгу после казни декабристов. Может быть, ему её подарил кто-то из их сторонников. Может быть, сам Карамзин.
Алексей начал перелистывать страницы. Книга была плотной, с мелким шрифтом и множеством примечаний. Он искал что-то необычное — вложенный лист, пометку на полях, закладку. Ничего не было. Он дошёл до середины тома и вдруг остановился.
Одна страница была вырвана.
Свежий след — края бумаги были белыми, не пожелтевшими, как у остальных страниц. Бумага была оборвана неровно, словно кто-то торопился. Рядом на соседней странице были видны остатки корешка — книга была переплетена так, что вырванная страница оставила после себя узкую полоску, которая всё ещё держалась у переплёта.
Алексей провёл пальцем по краю. Бумага была сухой и ломкой. Кто-то вырвал её совсем недавно — максимум несколько дней назад.
— Кто брал книгу? — спросил Алексей, поднимая глаза на Зайцева.
Профессор покачал головой:
— Только Панкратов. Я сам выдавал её ему. Он сказал, что ему нужно кое-что проверить. Он сидел в читальном зале около часа, а потом принёс книгу обратно.
— Вы видели, что он вырвал страницу?
Зайцев вздохнул и покачал головой:
— Я не проверял книгу. Я принял её, поставил на полку и забыл. У нас сейчас такой хаос — ремонт, бомбёжки, люди умирают. Мы не можем следить за каждой книгой.
Алексей понял. Он не винил старика. В городе, где люди умирают от голода, книги — не главная забота. Но он знал, что Панкратов нашёл в этой книге что-то важное. Что-то, что стоит того, чтобы вырвать страницу и спрятать.
Он закрыл книгу и вернул её Зайцеву. Профессор осторожно поставил том обратно на полку и запер шкаф.
— Вы знаете, что искал Панкратов? — спросил Алексей.
— Он не говорил, — ответил Зайцев. — Но он спрашивал о картах. О старых картах Ленинграда. Я показал ему несколько томов, но он сказал, что это не то. Он хотел что-то более конкретное. Может быть, карту Петропавловской крепости.
Алексей замер. Петропавловская крепость — место казни декабристов. Место, где были повешены пятеро. Если Панкратов искал карту крепости, значит, он знал, что тайник где-то там.
Он поблагодарил Зайцева и уже собирался уходить, когда заметил нечто, заставившее его остановиться. На соседней странице, той, что осталась после вырванной, было что-то написано карандашом — мелко, почти невидимо, в правом нижнем углу. Он поднёс страницу к свету и прочитал: «Ключ в крепости».
Четыре слова. Тот же почерк, что и на клочке из конверта Пестеля. Тот же карандаш, тот же росчерк. Алексей понял: Панкратов не просто искал книгу — он нашёл в ней подсказку. Он вырвал страницу с картой или с текстом, но оставил пометку для того, кто придёт следом. Или для себя, чтобы не забыть.
— Вы знаете, где Панкратов жил? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.
— На Английской набережной, — сказал Зайцев. — Он снимал комнату в доме Голицыных.
Алексей кивнул. Он почувствовал, как внутри нарастает холодное волнение. Панкратов знал, где искать. Он был близко к разгадке. Но кто-то остановил его.
И теперь Алексей должен был закончить его дело.
ГЛАВА 3. «Хранители»
Время:20 июня 1943 года, 14:00
Место:Ленинград, набережная Невы
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексей шёл по набережной Невы, и ветер, холодный и влажный, бил в лицо, заставляя щуриться и поднимать воротник шинели. Город жил своей обычной блокадной жизнью: у стен домов стояли очереди, женщины с бидонами и санками, дети в огромных валенках, старики, которые медленно перебирали ногами, словно каждый шаг давался им с трудом. Где-то вдалеке слышался гул зениток, но обстрела не было — только тишина, нарушаемая редкими автомобилями да стуком лопат о мокрый асфальт. Нева катила свои серые воды, холодные и быстрые, и только у самого берега ещё держались остатки льда — грязные, ноздреватые, подтаявшие, но ещё не ушедшие. Такое бывало в Ленинграде, когда холодная весна сменялась холодным летом, и даже в конце июня река не спешила освобождаться от зимнего плена.
Алексей думал о книге. О вырванной странице. О надписи карандашом: «Ключ в крепости». Что это значило? Ключ к чему? К шифру, к тайнику, к медальону? Он чувствовал, что приближается к чему-то важному, но не хватало звена, которое связало бы всё воедино.
Он вспомнил слова Зайцева из библиотеки — профессор упомянул, что Панкратов часто советовался с ним по вопросам декабристов. Может быть, старик знает больше, чем показал. Алексей решил навестить его.
Профессор Зайцев жил на Петроградской стороне, в старом доме с облупившимся фасадом и грязными окнами. Алексей поднялся на третий этаж по лестнице, пахнущей сыростью и кошачьей мочой, и постучал в дверь квартиры номер двенадцать.
Дверь открыла женщина лет сорока — худая, бледная, с тусклыми глазами. Она смотрела на него с подозрением, но, увидев удостоверение, кивнула и впустила его внутрь.