Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 97)

- Абай-ага!.. Магашу плохо... Вас просит!

Понимая, что происходит нечто ужасное, закричали, заплакали дети. И Абай, словно ребенок, в испуге быстро вскочил с места и стал накидывать на себя чапан, который все соскальзывал с его вздрагивающих плеч. Вмиг потеряв все силы, он никак не мог ослабевшими руками натянуть на ноги кожаные кебисы. Казалось, что он вот-вот упадет на землю.

Подбежала плачущая Айгерим, удержала его, помогла надеть кебисы, натянула на плечи мужа чапан. Вид Абая, вмиг постаревшего, с серым бескровным лицом, был страшен и жалок. Расширившиеся от ужаса глаза стали неподвижны, огромны. Они обморочно закатывались вверх. Айгерим никогда не видела у мужа такого лица. Она испугалась, зашептала: «О, Кудай! Сбереги. сохрани! Как бы не припадок.» Но Абай пошел к выходу из дома. Айгерим последовала за ним, сама вся белая, не сознавая себя.

Когда Абай вошел в комнату, где лежал Магаш, то мужчины и женщины, которые сидели полукругом около умирающего, тотчас расступились, давая Абаю подойти. Тяжело дыша, Абай приблизился и грузно опустился на пол, возле изголовья смертного одра. Недавно столь испугавшие Айгерим расширенные глаза Абая были неподвижны, взгляд их был безумен. И вдруг из этих широко открытых глаз полились частые, дробные, как зерна пшеницы, горячие слезы.

Почувствовав, что пришел отец, Магаш открыл глаза и взглянул на него, взглядом этим и слабым движением век подавая еле уловимый знак. Несчастный отец понял его и близко склонился к нему. Слегка пошевелив пальцами правой руки, лежавшей на груди, он, едва двигая губами, внятно прошептал свои последние слова:

- Отец... Вот она какая... жизнь! - только и успел он сказать.

Тут же Магаш испустил дух.

Находившиеся в доме, в передних комнатах, и все, столпившиеся во дворе, перед входной дверью, люди зимовья издали разом вопли скорби и горестные стенания: «О, баурым!», «Мой Магаш!», «Магатай, мой родненький!», «опора моя», «брат мой», «агеке»... Казалось, будто скорбно зазвучала сама земля его родины: «Мой Магаш.» - голосами бородатых матерых мужчин, сморщенных старух, плачущих детей оплакивала она свою утрату.

Но в то время, когда люди вокруг исходили в громком плаче, сам Абай впал в странное оцепенение. Он сидел, глядя в пространство перед собой, не плакал, не рыдал, не голосил. Из его уст не прозвучало ни единого слова. Лишь из широко раскрытых, не моргающих глаз беспрестанно лились крупные слезы.

Теперь он был во всем послушен: позволил себя вести, взятый родными под руки, садился там, куда его приводили, - но по-прежнему не произносил ни слова.

Народу, съехавшегося на похороны Магаша, было очень много. Плачи, скорбные стенания и причитания не стихали семь дней.

Прибывшие в эти дни родные, сородичи, дальние родственники, чтобы скорбеть по утрате, разделились на два родственных потока: собственно Кунанбаевых и - представителей всего Иргизбая. Всех, приходивших в траурных одеяниях, с белыми посохами в руках, с молитвами, со словами соболезнования на устах, - людей из других родов встречали стар и млад от Иргизбая.

Первые три дня в ряду родственников, встречающих траурных гостей, стоял и Абай. Его с двух сторон поддерживали Какитай и Дармен. Явить положенные скорбь и плачи пожелали и Такежан с Азимбаем, пришли с подобающими случаю словами утешения: «пусть земля будет пухом», «на все воля Аллаха!» Опершись обеими руками на поставленные перед собой толстые, с очищенною корою палки, низко опустив головы, они замерли рядом с Абаем. Поближе к нему встал и Шубар. В траурной комнате дома вместе с безутешной Дильдой находились старшие женщины рода Кунанбаев: байбише Такежана - Каражан, вдова Оспана Зейнеп, здесь же сидела жена Исхака, Манике, толстуха с холодным, неприступным лицом. Приехала и Нурганым, вдова хаджи Кунанбая, тоже очень полная, с огрубевшими крупными чертами лица.

Согласно древнему степному обычаю, прибывший на похороны родственник еще издали кричал: «Ойбай! Баурым!» - соскакивал с коня, бежал к траурному дому и падал ниц перед ним...

К нему навстречу из широкого ряда встречающих на трауре выбегали быстрые молодые джигиты, подхватывали прибывшего под руки и вели, в первую очередь, к самым близким родственникам покойного. Выразив им соболезнование, обнявшись и поцеловавшись, прибывшего человека отводили дальше, к большой юрте, где в траурных одеждах сидели и голосили женщины.

В этом скорбном доме находятся прислужницы, которые выбегают навстречу пришедшим и подводят их под руки к старшим женщинам, с которыми траурный гость, обнявшись, должен плакать вместе. На похоронах Магаша особенно много было дальних родственников, просто близких людей, желавших отдать ему последний поклон. И в ауле Магаша, поставленном за окраиной зимника, было возведено много гостевых юрт. Привезенные из разных мест родственниками, из Акшокы, Корыка, войлочные дома эти давали кров и пищу всем прибывшим на похороны. Человек по двадцать-тридцать принимали в каждом таком доме.

Но в связи с похоронами Магаша - совпавшими с трагичными днями Великой беды, проявилась одна особенность. Обычно на похороны и тризну знатного покойника приезжают родственники и друзья со своими юртами, скотом на забой, обслуживающими людьми. А тут - не счесть было совсем бедных людей, в изодранных шубах, рваных чапанах, в истоптанных сапогах-саптама, худых, темноликих, морщинистых, неприглядных от недавно пережитых дней голода и мучений. Таких было раз в пятнадцать больше, чем богатых родственников. И всех надо было принять, разместить, накормить. В большинстве это были бедные люди из нижней степи, жатаки и ремесленники, издавна почитавшие Абая, многим обязанные ему, любившие его, искренне соболезнующие несчастному отцу, потерявшему уже двух своих сыновей. Немало было здесь и переживших страшный джут: потерявших опору в жизни, обреченных на вечное горе людей - мужчин и женщин, скотников, пастухов, прислуги, лишившейся хозяев, потерявшей работу и свой единственный способ пропитания. Все они когда-нибудь да встречались с Абаем, слышали его стихи и песни, любили их. Эти люди с плачем и скорбными возгласами приходили пешком в траурный аул. Не обращая внимания на других родственников, которых могли и не знать, бедные люди бросались обнимать одного только Абая и рыдали вместе с ним, склонив головы.

Хотя это были похороны, с освященными в веках традициями гостеприимства, - верные своей натуре Азимбай и Шубар и некоторые иже с ними проявляли свое недовольство в связи с тем, что на жаназу и тризну собралось слишком много нищего, бродячего народа.

«Пришли, будто бы почитать молитвы, а у самих в уме - как бы побольше набить брюхо едой! Да получить кое-какое подношение! Так они прямо и сгорают от сочувствия, как же!»

Но Абай, не проливавший слез в кругу родных, плакал навзрыд вместе с этими бедняками, которые пришли пешком, чтобы искренне разделить с ним его горе и утрату. Истинно, их скорбь выглядела по-другому, их безыскусные плачи звучали честнее и трогательней, чем многоречивые соболезнования всей знати родов Иргизбай, Кунанбай. Но это заметили лишь сам Абай и его верный ученик Дармен.

Перед Абаем в эти дни пролилось много слез народных. Очевидно, что это было проявление искреннего сочувствия простых людей к его еще одной отцовской утрате. Но трагической подоплекою нескончаемых стенаний у этих сломленных бедою степняков были и их собственные беды, гибель семьи от голода, разорение, скорбный путь нищеты в дальнейшем. Несчастный народ оплакивал вместе с Абаем их общую беду. Эти люди могли посетовать, излить в плачах жалобы только перед Абаем, единственно близким для них человеком - из всех значительных людей степи. И Абаю в эти дни горя открылась великая правда, имевшая неоценимое значение для него.

Это огромное число людей, пришедших на похороны, явилось не для того, чтобы выразить соболезнование знатным родичам покойного из Иргизбая, из рода Кунанбая, которые стояли в траурном ряду родственников, опираясь на белые палки, изображая невыносимую скорбь... Нет, народ пришел ради него, Абая, и вместе с ним проливал и свои кровавые слезы потерь и невосполнимых утрат.

Но именно простые люди прекрасно знали и ценили высокие достоинства Магаша. Несмотря на то что он прожил совсем короткую жизнь в своем степном мире и не успел явить людям всех сокровищ своей души, и сделал для них не так уж много, - народ успел поверить в него и связывал с ним свои лучшие упования. Его уход был для многих еще одной утраченной надеждой, разрушенной мечтой.

Невыносимую скорбь и тоску утраты испытывал Дармен -скорбь по другу Магашу, а также тревогу по Абаю. За долгую безнадежную болезнь Магаша Дармен, казалось, давно привык

к горькой мысли, что друг вскоре уйдет, но когда это случилось, справиться с горем никак было невозможно... Вместе с Мага-шем для Дармена ушла навсегда из этого мира огромная часть того доброго, чистого, светлого, к чему тянулась его собственная молодая душа. И она осталась стоять в оцепенении перед зияющей бездной смертной пустоты. Великое одиночество печали почувствовал Дармен, и он стал сторониться других людей. Только с одной юной женой Макен он мог поговорить, открыть ей душу, - и то в часы бессонные, ночные.