Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 71)
Прохладный вечерний ветер подул со стороны Чингиза, охладил лоб и плечи, словно огладив его всего своим нежным дуновением, и приятная истома разлилась по телу. Абай распахнул ворот, расстегнул рубашку по всей длине, открыл чапан и подставил грудь степной свежести.
- Надо же, какой добрый ветерок! - пробормотал он и улыбнулся, будто приветствуя это тихое природное явление.
И вот уже кажется ему, что это и не ветерок вовсе, а чистая родниковая вода, что ласкает его лицо, шею и руки, нежно струится вокруг, будто он сам купается в горной реке.
Долго стоял Абай, окидывая взглядом простор своей родины, все ее изгибы и закоулки, живущие и здесь, перед глазами, и глубоко в его душе.
Все ниже клонилось солнце, все больше менялся мир. Высокая вершина Караула, возвышенности Колькайнара теперь стали гораздо резче очертаниями в пологих лучах заката. Их привычный серый окрас сменился оранжевым и золотистым, скалы заблистали во всей своей новой красе.
А вот цепи холмов Кыдыра, особенно северные склоны Шу-ная, уже скрытые тенью, кажутся миром иным, символом холода и заката, последних часов самой жизни, словно отражают в себе прошлое, мрачную пору ушедших лет... Эти вершины на западе будто знают нечто, неведомое светлым скалам Караула и Колькайнара, что купаются в живительных солнечных лучах.
То были горы недоверия, подозрения. Горы печали и горести. Но вот и светлые вершины стали потихоньку обволакиваться тенью, все больше стало тьмы, все меньше - света, будто лицо мира покрывалось морщинами старости, тенью смерти. Все это было, как борьба удачи и несчастья, как жизнь сама. Вечер брал верх, что естественно. Все гуще становились ночные тени, все призрачней - свет.
Все выглядело так, как сам Абай сказал когда-то: «Наступят сумерки моей души печальной.» Лишь тоненькая кромка легкой позолоты лежала теперь по краю далекой горной гряды. Громадная тень гор поглотила и мелкие холмы предгорий. Все окрасилось в единый цвет, окружающий мир стал враждебным и диким. Даже легкий прохладный ветерок превратился в знобящий, колючий поток холода.
И в этот миг Абай посмотрел окрест каким-то новым взглядом: он увидел перед собой не степь, а саму свою жизнь. Эти горные цепи, тянувшиеся за горизонт, дальние ущелья со скалами наподобие верблюжьих горбов, река Караул, река Балпан - все это казалось ему страницами книги, на коих был записан его долгий, извилистый жизненный путь.
Все здесь открывало какие-то воспоминания - печали и тяжкие переживания, мытарства, коварные деяния врагов, толкаясь, теснясь, долгой вереницей проходили люди, которых уже нет ни в памяти, ни в жизни, вспыхивали, словно освещенные молнией, картины жизни...
Родная земля, оказывается, самый откровенный, искренний и полнокровный собеседник: она ясно и красноречиво поведала ему о давних, уже почти забытых вехах его жизни. Странная мысль пришла ему в голову. Вспомнив только что виденные им здесь волшебные корабли древних эпох на поверхности дивного моря, он подумал: а что, если здесь, в недрах этих гор, и в самом деле скрыта некая волшебная сила, непонятная нынешним созданиям, удивительная тайна? Ведь увидел же я историю своей жизни! А если и вся история человечества записана, словно тайными знаками, в этих скалах и ущельях, каменных глыбах и водопадах? И скрывают эти горы свою тайну потому лишь, что мир, задыхающийся под тяжкой злобой дня сегодняшней эпохи, не в состоянии пока ее понять? Но придет время, и проснется великая сила, дремлющая здесь, застыв в оцепенении, словно города из древних сказок.
О, увидеть бы тот мир, ту эпоху! Даже если и не суждено будет жить там, глянуть бы, как в щелочку одним глазом: отсюда -туда. Неужто такое невозможно? Может быть, хоть как-нибудь - чудесным путем искусства, поэзии.
Что еще может дойти до того времени из этой поры? Безусловно, эти горы, застывшая лава, дойдут до той поры неизменными, и будут так же радовать взоры грядущих людей. Ну а человек?
Абай помрачнел, подумав об этом, и мурашки пробежали по его спине. Другие люди заполнят этот безмолвный мир, ни одного из ныне живущих не останется в нем через каких-нибудь сто лет.
Исчезнет весь его народ, существующий сейчас, во времена, полные всяких бед стихийных и людских напастей. Не живет этот немногочисленный кочевой народ, а мучается. Он темен, невежествен, и правят им черные, чудовищные силы тяжелой мглы. Нет будущего у такого мрака, он должен остаться в прошлом. А что же - в будущем будет как-то иначе?
Умереть бы сейчас, лечь бы где-нибудь в этих горах и раствориться в них, - и только ради того, чтобы потом, очнувшись, хотя бы на мгновение увидеть будущее, чтобы убедиться, что все его мечты и старания сделать мир лучше были не зря...
«А если и вправду умереть? - вдруг подумал он трезво, с леденящим холодком в душе. - Кажется, жизненный путь уже на исходе. Может быть, уже достаточно жить?»
Такая мысль пришла к нему впервые за всю его жизнь. Но желал он себе не просто смерти человеческой, а ее как избавления себя от этого постоянного зрелища - неизбывных страданий вокруг, ужасов, которые измучили людей, он хотел отделить себя от этой жизни, и саму эту жизнь - отделить от себя, отлететь от нее!
Думая обо всем этом, Абай вернулся к вопросу, который только что задал самому себе.
Природа, безусловно, вечна, мироздание вместе со всеми этими горами, носящими величавые названия - Чингиз, Шунай, Караул, Балпан, Акадыр, Орда - перейдет в грядущую эпоху. А что передадут туда, в далекое будущее, люди, живущие ныне среди этих гор? Какие свойства унаследует народ - самые благородные или самые темные?
Задав себе этот вопрос, Абай чуть улыбнулся, что значило: он знает ответ. «Нет у меня другой мечты», - сказал Базаралы, и это были слова, исходящие из самой глубины его души. Теперь же Дармен принес весть: по кличу благородного Базаралы поднялся народ и смел коварного злодея, словно неистовый снежный буран.
Отцы и деды Абая - Кунанбай, Оскенбай, Иргизбай - они ли доподлинно родные ему? Народ его породил, вот истинный отец его. Народ и вскормил - вот истинная мать. Разве не сможет этот народ посеять семена, что станут в будущем плодами благих деяний?
С такими мыслями, надеждами, Абай сошел с вершины холма и в сумерках вернулся в аул.
Неторопливо шагая по дороге, он все еще был во власти собственных размышлений. Он словно завел разговор с неким мудрецом из будущего, которое столь волновало его. Чем дольше он думал об этом, тем пуще волновался...
Возможно, все, что ни скажет Абай, будет для того мудреца сплошной загадкой. Чтобы понять гостя столетней давности, тому понадобятся немалые усилия. Поймет ли он, что гость из прошлого сражался с толпой невежд, бегал по темной степи с крошечным светочем в руке. Легко ли будет тому, дальнему человеку, чей взор наполнен горним светом, различить этот мизерный огонь в запредельном прошлом Арки?
- Восприми, узнай, найди меня и вспомни! - шептали губы Абая, когда он подходил к дому, и это было все, что осталось от размышлений на холме, ибо в душу его уже стучались стихи.
- Зажги лампу! - коротко попросил он Айгерим, торопливо войдя в дом.
Горячая волна накрыла его с головой, слова слетались, взбудоражив душу. Абай открыл шкапчик у изголовья кровати, дверца, украшенная костью, тонко скрипнула, матово поблескивая перламутром в мягко мерцавшем пламени. Абай быстро присел за свой круглый стол, и рука его побежала над листом бумаги, отбрасывая тень на его белое поле.
Стихи были новые, неожиданные, будто и впрямь навеянные беседой с грядущим мудрецом. Так родилось впоследствии известное стихотворение поэта, который был сейчас в полном расцвете своего мастерства.
Меня по шороху моей души
В своей душе узнаешь ты, грядущий...
Я тайны суть. Ты не вини меня, Что жил я здесь, во многом по-другому.
Я в одиночку отвечал на гомон
Толпы, готовой
Испепелить поэта стрелами огня...'
В этих стихах Абай впервые сказал о своей смерти: «Когда умру, в сырую землю лягу...» Но в строках, идя рядом со смертью, тут же клокотала и жизнь, звучало благое слово о посмертной тайне, послание в далекое будущее души поэта. Нет, то были не слова старца, заглянувшего в могилу, а мысль мудреца, искренне верящего в бессмертие.
Закончив стихотворение, Абай взял домбру и заиграл что-то веселое, сразу наполнив очаг теплым домовым духом уюта. Айгерим тотчас подала знак Злихе, и та принесла большой самовар, давно уже пыхтевший у печи: служанка все это время поддерживала в его топке огонь ветками таволги.
К чаепитию успел Кишкене мулла, только что возвратившийся из города. Мулла передал письмо от Магаша и Какитая: они, в свою очередь, передавали в нем привет от Павлова.
Молодые друзья Абая настоятельно приглашали его в город, приводя существенные тому причины. Оказывается, среди ка-расакалов и аксакалов Семипалатинска уже давно идут разговоры о том, что на этом сходе примут участие достойные люди самых многочисленных родов города и степи - Аргын, Караке-сек.
Начнется все с двоих - Бегеша из дальних верхних кере-ев и Ракыша из кереев низины. Эти «почитаемые», «рассудительные», «мудрые» казахи, соревнующиеся друг с другом в расторопности, деловитости, пригласят на совет нескольких известных людей из семей Матай и Сыбан рода Найман, в частности, Жумахана, близкого к хадже Серикбаю. Также причастен к этому таинственному делу некий человек от соседей Тобыкты, ближних Сыбанов, по имени Кабылан; от населения Кызылмо-ла, родов Матай, Бура - Казангап и Кангужа; от уаков с Коке-