Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга IV (страница 64)

Вскоре, во второй половине следующего дня, в степи послышался шум большого кочевья. Это в Шакпак, якобы оказывая сочувствие Абаю, со своим аулом прибыл Такежан.

В тот же вечер Магаш, Какитай и Баймагамбет ехали по окраине аула и вдруг заметили коня под седлом, спрятанного под ветвями одинокого дерева.

Это был гнедой в яблоках конь, он поднял голову, заслышав стук копыт, и посмотрел на всадников. Магаш и Какитай, тотчас узнав знаменитого скакуна, насторожились. Магаш схватил гнедого за повод, из-под брюха коня тотчас выскочил человек, до сих пор хоронившийся под ним, вспрыгнул на круп и мигом оказался в седле. Это был не кто иной, как вор Кикым, приспешник Оразбая.

- Стой! - громко закричал Какитай, но Кикым, дав гнедому шенкелей, сорвался с места и, огибая крайние юрты, с быстротой молнии понесся на запад, в сторону аула Оразбая.

Этот хитрый, широко известный по всей округе вор, явно появился здесь неспроста. Несмотря на погоню трех всадников, ему удалось скрыться: все только и успели заметить длинное тело этого высокорослого безбородого человека, его крючковатый нос, когда он оглядывался на скаку. Стремительный гнедой оставил преследователей далеко позади, в клубах дорожной пыли на взмыленных конях, что просто вывело из себя Магаша и Какитая, словно бросив их самолюбивые сердца конников в огонь.

Быстроногий в белых яблоках гнедой по кличке Танбалат был раньше непревзойденным скакуном старшего брата джигитов - Акылбая, затем он переходил из рук руки: сначала коня выпросил Азимбай, потом он был подарен сватам в аул Ораз-бая. Говорили, что Танбалат трижды приходил первым на бай-гах в Есболате.

Не составляло большого труда догадаться, зачем лукавый вор Оразбая, приехавший сюда на Танбалате, хоронился от посторонних глаз за аулом. Ясно, что его послал Оразбай, и послал к Такежану и Азимбаю, чтобы они донесли через него, что происходит в ауле Абая. Какитай и Магаш ехали теперь к Абаю, с возмущением обсуждая недавнее происшествие.

Абай, и так последние дни бывший не в себе, молча сидевший в Большом доме, едва заслышав у порога шаги, встрепенулся, толком и не разглядев, кто пришел:

- Что там еще случилось? А ну, говорите скорее!

Магаш ничего не хотел скрывать от отца.

- Такежан - будь он трижды проклят!.. - сказал он и поведал отцу о случившемся.

Выслушав его, Абай решительно встал.

- Подай мой тымак! - сказал он Баймагамбету, нетерпеливо протягивая руку.

Тот, вместе с тымаком, подал и камчу. Абай двинулся к выходу, крича на ходу:

- К чему мне оставаться рядом с этими людьми!? Ядовитая змея сидит у меня за пазухой! Я ухожу. Нет меня больше, ни для кого из вас! За мной, Баймагамбет!

Рядом с Большим домом был привязан к поперечине серый иноходец Есентая, на котором Абай ездил в последнее время. Он отвязал коня, сел в седло.

- Садись на этого коня и веди меня! - сказал он Баймагам-бету, указав на скакуна Магаша. - Прочь от этих людей, от этой лживой жизни!

Абай был белым, как бумага, щетина топорщилась на его лице, так как скулы были сведены от гнева. Баймагамбет проворно вскочил в седло и вывел коня вперед.

- Куда скажете? - оглянулся он.

- Гони на запад! - крикнул Абай и, ударив стременами серого иноходца, с места рванул в карьер.

Магаш и Какитай замерли на месте, перепуганные, растерянные, не в силах даже шевельнуться.

Дробный топот копыт еще не стих вдали, как к Большому дому подъехали Исхак и Шубар. Растерянные лица джигитов насторожили Исхака.

- Что тут случилось? - встревоженно спросил он. - Не Абай ли это уехал? Зачем?

Магаш не смотрел на подъехавших: он стоял боком к этим родственникам и заговорил, обращаясь в сторону, будто сам с собой, глаза его были полны слез...

- Что такое в этом мире творится? Отец ушел. От нас, из этого стойбища. Вон, уезжает, решил более не возвращаться.

- Ойбай, да что это он надумал? - сказал Шубар, изображая сочувствие. - О, Кудай, о чем это он? Неужто так и отпустим? Исхак-ага, чего стоим, поехали!

С этим словами, нахлестывая коня, Шубар поскакал вслед за Абаем. Вместе с ним ускакал и Исхак.

Вечерело, безоблачное небо над джайлау в вышине стало густо-синим. Огромный шар медленно заходил за горизонт, желтый степной простор наливался багровой краской. Все казалось иным, странным в пору заката солнца: и горные хребты вдали, и стадо коз у степной дороги, и холки коней, быстро несущих Абая и Баймагамбета к западу.

Погоня стала ясно слышна, заглушая топот копыт их собственных скакунов. Абай, казалось, не замечал, даже не оглянулся. Баймагамбет же натянул поводья, остановив своего коня.

В этот миг Исхак и Шубар поравнялись с Абаем, обойдя его с обеих сторон, спрыгнули с седел. Шубар, метнувшись к нему с серым лицом, схватился за поводья иноходца.

- Агатай, куда же вы? - вскричал он плачущим голосом.

- Отпусти! - крикнул Абай сердито.

Тут Шубар дважды обернул вокруг своей шеи, прямо поверх длинной черной бороды, повод коня Абая, будто готовый быть удушенным на месте, только бы не отпускать его. Проговорил с притворной жалобностью:

- Айналайын, Абай-ага! Ты же не уйдешь от нас, не покинешь родных-близких! Если решился уйти, то прежде задуши меня, растопчи копытами, железными подковами!

Тут же подхватил Исхак, держащий коня Абая за узду с другой стороны и тем самым сводящий на нет смехотворную попытку Шубара лечь под копыта.

- Успокойся, Абай! - сказал Исхак тоном человека, якобы искренне озабоченного происходящим. - Да и не время тебе ехать! Есть еще одно, что ты должен узнать... Только что я заходил, справлялся... Магыш, оказывается, лежит сейчас при смерти! Ты что же, предашь память своего сына Абиша, когда его супруга потеряла рассудок, лежит, просит: «Хотя бы разок повидаться с отцом перед последним вздохом, поблагодарить за все хорошее!»

Абай вздрогнул, выпрямился в седле.

- И то правда! Что же это я? Как мог я забыть о ней! Ведь она гораздо несчастнее, чем теперь я.

И Абай отказался от своего намерения, решив немедленно возвратиться.

Магыш в эти самые минуты умирала, лежа в траурной юрте, что была поставлена на самой окраине аула два года назад. Возле высокой постели сидела ее лучшая подруга Макен, держа голову одинокой вдовы на своих дрожащих коленях.

Горе потери, боль утраты поразили, словно ядом, это молодое, сильное тело. Глубокая тоска мучила Магыш две зимы и три лета, теперь клятва, данная ею у гроба любимого мужа, исполнялась.

Абай вспомнил свои недавние стихи. Думая о ее безутешном, неизбывном горе, неотвратимо поедавшем душу невестки, словно болезнь, горе, которое и в сердце Абая поселилось теперь навсегда, он написал плач, и сейчас, скача во весь опор к одру умирающей, припомнил его строки...

Я стал бедней бедняка, Меня сгибает тоска.

Опоры ищет рука, -

А где она, где она?! Лишь горечь сердцу близка, Ему отрады не знать.

Мне наша скорбь тяжела.

Мой сын не встанет от сна. Мне трудно стало с людьми, Навеки я одинок.

Магыш, родная, пойми!⁸¹

Теперь безутешная вдова достигла своего, исполнила клятву. Магыш умерла в тот самый миг, когда Абай, отделившись от Шубара и Исхака, вдвоем с Баймагамбетом подъехал с тыльной стороны к траурному жилищу Абиша.

Еще на пороге, увидев глаза Макен, Абай понял, что это уже произошло. Он молча обнял свою мертвую невестку, и его крупные, горячие слезы тяжело упали на ее белое лицо.

В СХВАТКЕ

1

Избиение Абая в Кошбике породило немало противоречивых слухов, сплетен, досужих разговоров и бурных чувств. В тот день, когда униженный Абай вернулся домой, многие аулы иргизбаев даже посадили на коней своих джигитов, способных, по их собственному мнению, воевать. С криками: «Убьем! Изничтожим!» - шумная ватага объезжала многие аулы, всюду попивая кумыс, поправляя снаряжение и поигрывая соилами. Разговоры шли о том, что надо бы устроить засаду, перехватить Оразбая, когда тот будет возвращаться с выборов, и «перебить их всех в дороге» - соответственно, самого Оразбая и тех, кто будет с ним...

В таком настроении, постоянно прикладываясь к бурдюкам, джигиты собрались на вершине холма, правда, как вскоре выяснилось, - лишь для того, чтобы вдоволь нахвастаться своими былыми подвигами да еще немного попить кумысу. Когда бодрящий напиток закончился, то, после обеденной поры, слово за слово, все поутихли и еще засветло разбрелись по домам. Это же самое повторилось и на другой, и на третий день.

До Оразбая, разумеется, вскоре дошли все эти угрозы, слухи о каждодневных приготовлениях, и, несмотря на то что все это было похоже на пустые угрозы и имело явно кичливый характер, он не на шутку перепугался. Его обратная дорога пролегала через аулы иргизбаев, и он ехал в родные края крадучись, под покровом ночной тьмы.

Вернувшись в свой аул, Оразбай немедленно послал тайного гонца, затем другого и третьего - к Азимбаю, чтобы разведать настроение иргизбаев и обстановку в их аулах. Вот откуда взялся Кикым, которого чуть было не поймали Магаш и Какитай.

По-боевому настроенная ватага джигитов, уже привыкшая ежедневно пить кумыс на холме, всегда несколько остужалась, когда среди горячих воинов появлялись Такежан, Азимбай или Шубар с довольно постными лицами. Их же умиротворяющие разговоры и вовсе заставляли джигитов умерить свой пыл и спокойно разойтись по домам. Однако, вернувшись в аул Абая, они вновь возбуждались, хватали оружие и кричали: «Убьем! Уничтожим! Ударим!» - опять надевали старые, поношенные одежды, готовясь выступить в поход, крушить врагов.