Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга II (страница 97)

Помимо своих собственных детей, Абай устроил на учебу нескольких казахских детей-сирот. Надоумился сделать это после одного разговора с Михайловым, который сообщил ему, что два года назад пришел приказ из Омского корпуса - найти в каждой волости по одному ребенку для учебы в городских школах. Однако ни один из родителей посылать ребенка на ученье на пожелал, а нашлись и такие, которые соглашались отдать свое чадо только за приличный выкуп. Михайлов с растерянной улыбкой сообщил Абаю, что и во всем Семипалатинске не нашлось казаха, который захотел бы отправить ребенка в русскую школу.

Абай сам взялся за дело: написал некоторым тобыктинцам, на которых имел влияние, и добился того, чтобы один из малолетних жатаков, Анияр из Чингизской волости, был устроен в интернат. От Молдабая был прислан в школу из Шаганской волости сирота-киргиз Омарбек. Такежан прислал, после письма Абая, из Кызыладырской волости еще одного сироту, Курманбая. Кроме этих, были устроены еще сироты-жатаки из Ералы, из племени Мамай, мальчики Хасен и Садвокас - их определили в мусульманское медресе.

Недавно Абаю стало известно, что скот, вырванный им через глотку у его алчных братьев, все же не весь целиком достался жатакам. Правда, до Ералы все тридцать голов были доставлены без потерь, но в эту же зиму десять из них были выкрадены неизвестными, неуловимыми ворами. И, устраивая на учебу детей-сирот жатаков, удрученный Абай думал: «Пусть жатакам хоть достанется то, чего нельзя будет у них ни отнять, ни своровать - образование».

И вот пришла вторая половина зимы, Абаю надо было возвращаться в аул. В субботу он послал Баймагамбета по городу с поручением: собрать всех казахских детей-сирот, определенных на учебу на казенный кошт. Привезенные к нему на квартиру, они были напоены чаем, потом затеялись игры, зазвенели песни, распеваемые детскими голосами. Абай загадывал им загадки, Баймагамбет потчевал смешными сказками и прибаутками. Перед ужином, когда ребятишки устали и угомонились, Абай подозвал к себе и своих детей, и мальчиков-гостей. «Послушайте меня, дети!» - воскликнул он. Взял со стола листок исписанной бумаги и стал громко, внятно читать мальчикам, столпившимся вокруг него.

Мальчиком жил я среди темноты, Не зная, как ценны ученья плоды.

В вас, дети, - вся радость взрослых людей! Что нам не далось - берите смелей!

Учись, мой сынок, - завет мой таков -Для блага народа, не для чинов!

Он еще раз повторил эти строки и потом сказал прощальные слова:

- Дети мои, маленькие мои! Мы, ваши отцы и старшие братья, похожи на пожухлую траву, которая высохла, так и не успев вырасти. В свое время мы не получили знаний науки, и теперь бестолку горюем об этом! Наука - несбывшаяся наша мечта! Вам я желаю того, о чем я вам сейчас прочитал. Учитесь, дети мои, и несите своему народу свет знания! Ваша родная степь, люди вашего племени ждут помощи от вас! Учитесь, чтобы стать настоящими азаматами! Думая о вас, акын по имени Кок-пай написал стихи, которые я вам прочитал, маленькие мои!

Абай смолк и задумался. «Если я смогу взрастить из этих детишек поросль нового поколения, получившего знания, разве не станут они мне подмогой, опорой в деле моем, крыльями моими и надеждой? А дело мое, весь труд мой - заронить в моих темных кочевниках искру подлинного знания! Настало и для нас время просвещения!»

В эту зиму, наряду с мощным и плодотворным усвоением прочитанных книг, Абай брал иногда в руку перо, клал перед собой лист бумаги и писал стихи. Он написал немало песен-стихов, исходивших из сокровенных глубин великого сердца. Но, будучи неуверенным в себе и словно сомневаясь, достоин ли он звания и судьбы подлинного акына, Абай сочинял песни и стихи, скрываясь за именем акына Кокпая.

ВЕРШИНА «Письмо Татьяны» в степи

Прошло несколько лет. Для Абая это было время постоянного поиска в творчестве. Работа над раскрытой книгой или за столом, с пером в руке, стала его образом жизни.

За эти годы пришла к нему, наконец, и стала прочной его известность акына. Теперь труд поэта он считал своим долгом и служением перед народом.

Вся многолетняя книжная наука и университеты степной жизни теперь, в преломлении его природного таланта, претворялись в звучные, глубокие произведения поэта. Время, проведенное за письмом ли, за книгами, было временем истинной его жизни - в счастливых днях зеленой весны или в дни белой, отрешенной зимы.

Именно за эти годы Абай вживил в тысячелетнюю степную поэзию сильную ветвь гражданственности, борения азамата с несправедливостью и произволом степных владетелей и власть имущих. Его стихотворное собрание «О народе» беспощадно изобличало и клеймило их. И в то же время честный, человечный поэт с великой горечью и печалью описывал страшные тяготы и лишения простого кочевника, его беспросветный труд и вечную нужду, взваленные на него злой волей алчных владетелей. На поэтическую молодежь подобные гражданственные стихотворения Абая оказывали большое воздействие, и аул Акшокы стал местом притяжения всей талантливой молодежи степи.

Абай внес в поэтический обиход работы акына запись стихов на бумагу, чтение с листа и размножение своих произведений их переписыванием. В прежнем тысячелетнем укладе степь сочиняла стихи и песни и сохраняла их в памяти, не на бумаге, и распространяла их запоминанием другими акынами и талантливыми слушателями. Теперь же ученики и поклонники Абая усердно переписывали на бумагу и его стихи, и собственные творения.

Но наряду с этим Абаю приходилось довольно много разбираться с всевозможными тяжбами в связи навязанными ему обязательствами общественного третейского судьи, ибо слава его как честного и справедливого бия была велика. Эти спорные-раздорные дела сильно отвлекали Абая от его главного дела. Но сейчас, в дни глубокой зимы, тяжеб не было, и он мог спокойно заниматься своим творчеством.

Наступил тот час дня, когда все домашние после утреннего чая разошлись по своим делам, и в опустевшем доме была тишина. На дворе стоял ясный зимний день. Абай сидел за своим низеньким круглым столом, облокотившись одной рукой на столешницу, другою упираясь, в обычной своей позе, себе в бок. Взгляд его задумчивых глаз устремлен в окно, что напротив стола, и он смотрит на дальние, заснеженные, привычные для его взоров холмы. Эти холмы сегодня для Абая - товарищи его тихой печали.

Нынешняя зима для него благодатна тем, что увела его от людской суеты и дала ему возможность спокойной работы. В эту зиму он написал много стихов, которыми сам остался доволен. И всякий раз, когда после беспамятного вдохновенного полета в пределы нового сочинения он возвращался назад на землю, - перед ним возникали эти знакомые белые холмы, как бы приветствуя и ободряя его. Абаю представлялось, что они, выглядевшие по-разному в соответствии с тем, какая стояла погода, - в точности передавали своим видом то настроение, чем дышало только что написанное стихотворение. В пасмурный, тихий, мерклый день и стихи, и холмы оказывались под одинаково печальным серебристым светом - в тоске по будущим солнечным дням. А в яркий солнечный день в стихах и на ослепительно белых холмах вдруг проскальзывала сизая тень тоски по вчерашнему серенькому ненастью, тень грусти по прошлому. Холмы - как вечные пленники своей несбыточной мечты.

А сегодня Абаю показалось, что он узрел какой-то новый, незнакомый облик холмов. К ближайшему из них, словно замершему в настороженном ожидании, по белой равнине медленно продвигалась серая масса овечьей отары. Чабан на коне, взобравшись на каменный пригорок, что-то пел еле слышным издали голосом. О чем он поет? Кому? Может быть, холмам, чтобы они не грустили о прошлом...

У Абая есть теперь постоянный товарищ дней его уединенных - как сегодняшний. Это Баймагамбет, умевший говорить хорошо, складно (если в том была надобность), но и умевший хранить молчание. Когда он чувствовал, что говорить ему не надо, он сидел рядом и что-нибудь мастерил. Сейчас занялся тем, что к красной рукоятке камчи из таволги прикреплял новую желтую ремешковую петлю.

Бросив взгляд на Абая, вдруг задержал его на нем - и стал с любопытством наблюдать за тем, что Абай воспроизводит из себя. Тот встал на ноги возле столика и, что-то бормоча себе под нос, начал двигать руками весьма странным образом. Баймагам-бет не замечал раньше подобных движений за ним. Правда, раза два было что-то похожее, но тогда было понятно: Абай просто жестами просил принести ему чернил и бумаги, не желая произнесением слов спугнуть пришедшую в голову стихотворную строку. Но теперь - в упор глядя на своего нукера-секретаря какими-то холодными, отчужденными глазами, нетерпеливо махнул в левую сторону дома и подал рукой знак, означавший: «скорее принеси!» И больше по наитию, чем по догадке, Байма-гамбет внял ему, сходил куда надо, принес и положил на столик два пухлых тома русских книг.

Быстро опустившись на колени, Абай припал к одной из книг, раскрыв ее на нужной странице, и стал читать про себя. Через некоторое время, усевшись поудобнее, откинулся назад на подушку и начал издали посматривать на вторую книгу...

Эти две книги были никому другому в ауле не понятные книги русских акынов - Пушкина и Лермонтова. С появлением этих книг в доме хозяином были забыты все «хикметы», «шейхи», «хафизы», «рубаяты», но некоторые благочестивые правоверные, коим приходилось останавливаться в доме Абая, видя его читающим эти толстые книги, преисполнялись к нему величайшего уважения: они думали, что он читает шариат, и пытались угадать, что именно.