Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга II (страница 90)

Остальные иргизбаи дружно осудили Абая, разделяя возмущение Майбасара.

- С чего это распинался о защите бедных и убогих, о вдовах и сиротах, о помощи слабым и несчастным? - со злобной ухмылкой говорил Такежан. - Так говорят не на собраниях, а на похоронах, сбирая с гостей подаяние для неимущих, ради Аллаха. А кого мы тут хороним, на Балкыбекском сходе? Верно Майеке говорит: дервиш он настоящий!

Шубар, молодой аким Чингизской волости, хорошо знал цену Абаю, понимал, насколько он значительнее всех своих братьев, и воздавал должное близости его к русским властям. Но за спиной Абая говорил всякие колкости в его адрес и любил подсмеиваться над ним, особенно в присутствии старших - Майбасара и Такежана. И сейчас он сказал, насмешливо фыркнув и, по своей привычке, поводив из стороны в сторону длинным тонким носом:

- Такежан-ага! Не дервиш он, а сущий проповедник-мулла или же святой имам! Святости набрался где-то, - ну и почему не прочитать нам проповедь про наши мусульманские добродетели? Спасибо большое нашему ага - показал нам путь спасения, лишний раз прочитал длинную проповедь здесь, на Балкыбекском съезде.

И Шубар язвительно засмеялся, рассмеялись и другие: оценили едкость насмешки, ибо знали, что сам Абай с юности своей не переносит ханжеских проповедей продажных и корыстных мулл. В это время седоки на кругу заметили приближение к ним Абая и двух стариков, следовавших за ним. Тотчас же все пересуды об Абае прекратились, наступило полное молчание, при котором все ждали приближения Абая. И только Такежан не захотел молчать, зло топнул ногой, стоя в центре круга, и сказал, заметив, что он ведет за собой двух стариков-жатаков:

- Воистину, о Кудай всемилостивый, ты лишил его ума - с этой весны эфенди Абай стал блаженным дервишем! В пору ему накрутить на голову чалму и совершать обряд зикр!

Майбасар и Шубар прыснули, не удержавшись, старый тучный Майбасар весь раскраснелся от сдерживаемого смеха.

В это время и подошли Абай со спутниками. Старики провозгласили для всех салем и пожелали людям Иргизбая удачного завершения дел. Старикам сдержанно ответили. Все присутствующие знали, что эти жатаки надоели своими жалобами на волостных, на богатые аулы за потраву своих посевов. И еще не услышав от них ничего, кроме слов приветствия, все насторожились, предполагая, что недаром привел их сюда Абай.

Он не стал ни с кем здороваться, хотя среди сидящих в кругу были и старше его. Во рту у него дымилась папироса. Руки были заложены за спину. С холодным бешенством посмотрел на старших иргизбаев, переводя взгляд с одного на другого, затем внимательно оглядел и лица молодых. Во все это время над собранием висела тишина. Наконец Абай взял в руку папиросу, вынув ее изо рта, и резким приказным тоном бросил, словно совершая начальническую перекличку:

- Такежан, Шубар, Исхак! Волостные! Отойдем в сторону! У меня к вам есть разговор.

После чего, махнув рукой, в которой была зажата папироса, указал жатакам, куда им следует идти, и сам зашагал вслед за ними, не оглядываясь.

Шубар первым проворно вскочил на ноги и, худощавый, высокий, пошел догонять их быстрыми шагами. С трудом, кряхтя и наливаясь в лице кровью, поднялся с земли только что усевшийся было Такежан. Такой же тучный, как и он, встал на ноги Исхак. Все трое послушно направились вслед за Абаем.

Когда снова устроились на земле, Абай немедля приступил к разговору:

- Эти старые люди, Даркембай и Дандибай, приехали на съезд судиться с обидчиками. Пришли с жалобами от сорока очагов аула жатаков. Возвращаясь из города, я заезжал к ним, и там услышал обо всем. Это я им посоветовал приехать сюда. На суде съезда я собираюсь выступить в их защиту. Однако известно вам, трем волостным начальникам, что решение их дел связано с вами. Со всеми троими. К кому бы они ни обратились за разбирательством, обвинение упрется в вас, вы будете названы «виновниками бед» этих людей. - Высказав это, Абай испытующе посмотрел на своих братьев-волостных.

Такежан сидел и слушал его, кипя изнутри злостью и негодованием.

- Е! Говоришь - «виновники бед этих людей». А что - Такежан или Исхак устроили набег, убили кого-нибудь? Зачем ты привел этих двух старых пройдох и морочишь мне голову? Пугать ими хочешь добрых людей? Этими чучелами испугать можно кого хочешь! - раскричался Такежан, уже не владея собой и ни с чем не считаясь, тряся над головой снятым тымаком.

У Абая вся кровь схлынула с лица. Брат ему всегда был не по душе, но сейчас он Такежана ненавидел. Резко прикрикнул на него:

- Эй, Такежан! Широко шагаешь, под ноги не смотришь! Поостерегись, не упади! Они тебе кажутся чудищами безобразными? Однако ты не лучше них выглядишь, а хуже. Они душой чисты, не породнены со злом, как ты. А ты не породнен навечно с должностью волостного!

- По-твоему, это я довел до нищенства этих богом проклятых пройдох?

- Ты! А кто же?

- Ту-у! Зачем меня винишь, а?

- Затем, что ты и деды наши, и отцы: Оскенбай, Кунанбай, Мырзатай и другие - все использовали их для себя, высосали из них все соки, а потом, когда те обессилели и упали под дверью их очагов, - погнали прочь, как старых, ненужных рабов. А ведь это наши сородичи! - крикнул гневно Абай.

Не уходя ни на шаг в сторону, не отступая, он напирал на братьев-волостных:

- Надо здесь же, на сходе, вернуть им все, что заработали они своим потом и кровью - и на что посягнули вы в своей отвратительной злобе! Все верните, все выложите, до последнего тенге! Начинайте возвращать немедленно - иначе не избежать вам, трем братьям-волостным, позора перед многими великими родами и племенами! Безо всяких оговорок выполняйте мое требование, и покончим с этим! Иначе я встану с этого места - пойду и сам займусь им, не медля!

Такежану сразу стало неуютно. Слова Абая означали одно: он в любую минуту готов пойти к оязу и там изложить дело так, как ему вздумается. Исхак также хранил молчание, тайком косясь в сторону Абая. Исхак ни на минуту не забывал о тех семи лошадях, которых угнал из нищего аула и переправил в дальний аул Акымбета. Братья-волостные предпочли, чтобы ответ Абаю давал наиболее ловкий среди них и бойкий на язык Шубар: они молча, выразительно посмотрели на него. И тот стал говорить, повернувшись не к Абаю, но к старикам-жатакам:

- Вот вы, почтенные родичи, можете что-то сказать сами, своими благословенными устами? Что вы решили оспаривать, с какими пришли жалобами? Раз уж начался разговор, его надо продолжить, говорите, аксакалы!

И тут, словно по цепочке, побежали слова у Даркембая:

- Мы не такие люди, чтобы искать ссоры и раздоры, да и сил у нас нет таких, чтобы в раздорах выгоду себе добывать в криках и спорах, карагым! Нам бы свое вернуть, то, что было не возмещено в ущерб сорока очагов нашего аула! Первое мое слово касается растоптанного прошлой осенью, на пяти делянках, урожая хлебов лошадьми Майбасара и Такежана, да и твои, анайлайын, кони, Шубар, добрались до наших полей, аж из далекого аула Сугира. Все было съедено за четыре ночи, когда вблизи нашего аула расположились ваши - на стойбищах Акеспе, Саржырык, Такыртума, Кашама. А нынешней весной опять лошади ваших аулов пришли, поели и вытоптали до пыли зеленые всходы на тех же пяти делянках. А второе мое слово, Исхак, карагым, касается тебя: на земле твоей волости находится аул матерого барымтача Акымбета. Он угнал семь лошадей, считай, весь табунок нашего бедного аула. Ездили мы туда, вот, два старика, сидящие перед тобою, все нашли, все разузнали - видели кровь зарезанной животины и выпотрошенную тушу, уличили воров. Но тут они письмо тиснули, отмахнулись, отперлись, а ты, Исхак, шырагым, или поверил им, или пожалел - не взыскал для нас с воровского аула Акымбета! Опять мы остались ни с чем! И если бы не Абай, не знали бы, куда и как нам пожаловаться! И молчать мы больше не будем, на сходе этом попросим вступиться за нас!

По мере долгого повествования Даркембая разгневанный Такежан несколько раз опускал и поднимал на старика свой взгляд, полный тяжелой и лютой ненависти. Но каждый раз, оглядываясь на Абая, топил в кипящей душе своей готовую вырваться наружу звериную злобу.

Ловкий Шубар нашелся, как поступить в эту нелегкую для кунанбаевских детей минуту. Он доверительно наклонился к

Даркембаю и Дандибаю, ткнул их кулаком по коленям и молвил, словно самой своей близкой и любезной родне:

- Оу, вы же мои хорошие добрые два аксакала! К вам сегодня не подступись - вон в какой силе вы оказались! Но вы же казахи из моей волости! Разве не должен я оказывать вам всяческую поддержку? Скажу вам как на духу: нет во всей волости такого еще человека, который так дерзко мог бы разговаривать с сыновьями самого хаджи Кунанбая, как разговариваете вы двое, отважные старики! - Так сказал Шубар и сам рассмеялся. - Оно и понятно, - продолжал он, - с одной стороны сидит у вас быстрый на слово сам Абай-ага, с другой стороны - его друг, уездный ояз, а с третьей стороны - новоизбранный ага-бий. Вон, какие вы сильные, попробуй только слово против вас сказать, выступив на суде, сразу же выскочишь оттуда, как ошпаренный, пинком под задницу выброшенный! Вы самые везучие у нас, старики! Что мне сказать? Давайте спорить не будем, а будем договариваться! О вашем приговоре я слышал и в прошлом году. Будем решать! Надо ведь и про Кудая небесного не забывать, он все видит!