Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 91)
Здесь они все, его друзья-сообщники, и наперсница любви Карашаш, оказавшая великое и нежное доверие, вручив ему
Тогжан. Но теперь ни это теплое гнездо самой верной дружбы, ни сами верные друзья - ничто и никто не в силах прийти к нему на помощь, принести облегчение. Они так же бессильны, как и Абай. Тогжан здесь нет.
Прекрасная Тогжан, дороже которой никого нет для него в мире, в эти дни вновь незримо вернулась к нему, разрушив все преграды, и нежно, властно позвала его... Но все напрасно! Лишь боль и тоска откликнулись в нем на этот зов.
Что за испытание? Его недавнее непосильное горе, непомерная печаль - сошлись, сомкнулись сейчас с пронзительной болью неискупленной любовной тоски. И печаль утраты, и тоска любви - они слились в его душе, во всей безгрешной чистоте, безбрежной боли, роковой неразрешимости.
Абай внешне выглядел веселым, беспечным, пел свои шутливые песни, но внимательному, сочувствующему взору представилась бы совсем другая картина его души. Оттуда и исходили внезапные нотки уныния в его голосе. Вырывались грустные вздохи, казалось, без всякой на то причины. Истинную причину этих вздохов знала лишь одна миловидная женге Кара-шаш. Ей эти вдохи и выдохи дрожащего дыхания Абая казались беспомощными всхлипами ребенка - после долгого горького рыдания. И Карашаш, изредка поднимая глаза на Абая, едва сдерживала слезы жалости.
На третий день, когда они вдруг остались в юрте одни, она сказала Абаю:
- Абай, милый, ты не забыл, я вижу, мою ненаглядную любимицу Тогжан! Неужели ты до сих пор чувствуешь себя как путник, заехавший на свое давно брошенное кочевье? Ах, ничего ведь там не осталось. Абай, бедный ты мой, я ведь давно вижу.
- Она слегка покраснела и, подняв глаза, посмотрела на него ласково, понимающе, сочувственно.
- Ты права, женеше! - воскликнул Абай. - Перед тобой мне нечего скрывать. И тогда ты понимала, и теперь твое сердце все чувствует. Ты угадала, женеше. Я не могу больше. Я вижу все, как сейчас... Это стоит перед глазами! Что делать, женеше? Все кажется мне, что откроется дверь, войдет Тогжан и начнет меня горько упрекать.
- Как мне жаль, о Создатель!.. Вы оба совсем другие. не похожи на остальных. Моя баловница делилась со мною всем. Она меня любила, хорошая. Уезжая к мужу, она проклинала судьбу, желала себе только одного - смерти. Я это знаю. Она мне сама сказала. - Так говорила женге Карашаш Абаю.
Оба они, погрузившись в безысходную печаль, надолго замолкли.
В глазах Абая отчетливо, как при ясной луне, предстал вечер его последней встречи с Тогжан. Словно это происходит сейчас, и Тогжан находится рядом.
В тот безветренный теплый вечер Тогжан сама пришла к нему, в укромную ложбину, далеко от аула. От нее пришло послание: «Пусть скорее приезжает!» Это было после второго посещения жениха, перед тем как он должен был забрать ее к себе. И в скором времени ожидалось прибытие свадебного каравана.
Застенчивая, немного даже робкая, нежная, Тогжан в тот вечер была неузнаваема. Она пришла, напряженная, как струна, решительная и смелая. Слова нежной страсти слетали с ее уст без робости, она словно сама упивалась ими, произносимыми ею в первый и последний раз. Говорила, плача и смеясь, все тело ее сотрясалось частой дрожью, словно в ознобе. Она долго стояла, спрятав лицо на его груди, как это было и в прошлые свидания. Пламенея, трепеща в его объятиях, она сама с силою обнимала его, прижимая к себе, и говорила все, что повелевала сказать ее чистая страсть.
Они полюбили друг друга уже довольно давно, но оказалось, что свидания у них были редки, а истинной радости любви испытали они совсем мало. Тогжан плакала, выказывая свою обиду на судьбу, на жизнь, на самого Создателя, пославшего им такую злую участь. Плача, рыдая, вознося жалобу к небесам, она вдруг отчаялась - до потери всякой надежды - и принялась слать проклятия своей судьбе. От своей беспомощности хоть в чем-то утешить Тогжан, Абай уехал тогда от нее совершенно растерянным и опустошенным. Перед глазами его была она, уходившая в слезах. Черный чапан накинут на ее голову, в сумерках ночи призрачно мелькает подол ее длинного белого платья... Он слышит, до сих пор слышит, как приглушенно звучат под накинутым чапаном ее серебряные шолпы.
- Бедная, любимая моя Тогжан! Пока буду жить на этом свете, не забуду тебя! Ты навсегда в моем сердце, родная, - тихо промолвил он.
Карашаш он стал близок, словно любимый зять. Она желала хоть чем-нибудь утешить его, отвлечь от тайных страданий. И она обратилась к мужу за советом: «Не предложить ли Абаю поехать с нами в гости?»
Карашаш происходила из аула Сыбан, где жил акын Кадыр-бай. Ее родичи недавно пригласили в гости ее с мужем Асылбе-ком, и они обещали приехать, как только Абай и его друг погостят у них и отбудут домой. Но Асылбеку понравилось предложение жены, он проникался все большей приязнью к Абаю, и ему тоже не хотелось так быстро расставаться с гостями. К тому же он понял глубинное желание Карашаш еще немного поразвлекать не очень-то выправившегося - и по его наблюдению - после горестных испытаний Абая. И Асылбек сказал ему: «Поедем с нами. Погостим. Пожалуй, развлечемся там изрядно. Ты же хорошо знаешь, каков человек Кадырбай. Думаю, наша поездка не будет скучной. Так что едем вместе!»
Абай за эти дни почувствовал глубокую, особенную близость к дому Суюндика. Ему не хотелось расставаться с Асылбеком и Карашаш. На их предложение он тотчас ответил согласием.
Но не одобрил Ербол, оставшись наедине с Абаем, он сказал:
- Е, удобно ли это будет? Получится так, что мы будем сопровождать бабу, которая едет с мужем к своим родственникам. Он-то едет к своим нагаши, а мы с тобой здесь при чем? Смотри, как бы люди над нами не посмеялись!
Ербол беспокоился не о себе, ему дорога была незапятнанная честь друга. Верный Ербол не мог и мысли допустить, что про Абая могут сказать: «Что за нелепость! Неужели он не понимает?» - особенно сейчас, когда столько людей всюду поминают его самыми добрыми словами. И еще он подумал, что если людям стало хоть что-то известно о чувствах Абая, поездку Абая могут понять совершенно превратно...
Но Абай как-то не придал значения предостережениям друга. Положив руку на его плечо, он сказал с улыбкой:
- Ты представь себе - мы будем общаться с самим мудрым Кадырбаем! Послушаем его песни, слова назидания - чего стоит одно лишь это? Если нас будут упрекать, что мы последовали не за теми, за кем надо, то ведь нам с тобой хорошо известно, дружище, за кем мы следуем? Это достойнейшая, всеми уважаемая женге Карашаш! У кого язык повернется что-нибудь плохое сказать против нее? А против Асыл-ага?..
Радость Абая по тому случаю, что он сейчас не расстанется с Карашаш и Асылбеком и поедет вместе с ними, больше всего убедила Ербола, и он дальше не выказывал своих опасений.
Итак, через четыре дня свита из нарядных, молодцеватых джигитов, окружавших Карашаш, доставила ее в аул Кадыр-бая.
Молодых знатных гостей из Тобыкты аул встретил радушно. Юрту Кадырбая, куда их пригласили, переполнили нахлынувшие в дом старики, молодежь, женщины и даже дети. Немало тетушек, молодых келин и юных девушек собралось вокруг Карашаш.
Гостей привечал сам Кадырбай. Абай видел его второй раз - через несколько лет после годового аса Божея. Акын заметно постарел, куда-то исчезла его привлекательная статность, и весь он как-то усох, осунулся. Волосы на голове, борода и усы стали совсем белыми. Заметней, резче и глубже бороздились морщины на лице Кадырбая. О некогда величавом, красивом лице акына напоминали лишь высокий, мощный лоб, орлиный нос и ясный, проницательный взор прищуренных глаз. Он не узнал Абая. Но когда ему сказали, что это сын Кунанбая, старик стал вспоминать события прошедших лет, вспомнил и годовой ас Божея. И настолько свежи и ярки были его воспоминания, словно они касались дел вчерашнего дня.
- Событие незабываемое, самое большое в этих краях за последние годы. Поминки по Божею надолго останутся в памяти людей. Гости разъезжались по домам очень довольные, были благодарны тем, кто устроил эти поминки, - говорил он.
Молодые гости почтительно слушали старого акына, он неторопливо расспрашивал о происшедшем в Тобыкты джуте, о здоровье известных ему аксакалов. Абай поначалу отвечал немногословно, учтиво, старался вести себя сдержанно и без особого повода не вступать в разговор. Однако именно Абаю пришлось поддерживать разговор с хозяином дома, искусно оживлять его интересными рассказами и новостями. Ибо Асылбек, зять в этом ауле, должен был придерживаться определенных правил поведения и больше молчать, нежели говорить. Да и сам Кадырбай, задавая свои вопросы, обращался именно к Абаю.
В этом году люди из дальних мест при встречах первым делом заговаривали о прошедшем весеннем джуте. И нынче весь вечер старый Кадырбай только об этом и расспрашивал. Вопросов было много. Насколько тобыктинцы пострадали от апрельского джута? Какие из родов Тобыкты понесли наибольшие потери? Какие отделались легко? Не продолжается ли где голод? Как обстоит дело с молоком? Есть ли аулы, в которых весь скот уцелел? Старый акын подробно расспрашивал обо всем этом. Поскольку он в прошлом был хорошо осведомлен о делах Тобыкты, теперь ему было нетрудно ставить вопросы и делать уверенные выводы - словно он был одним из тобыктин-цев, по случаю оказавшимся вдали от родных мест. Вопросы старика были похожи на расспросы знахаря-табиба, который, беря пульс у больного, расспрашивает о его самочувствии, про то, как он спит, как ест.