Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 80)

По мере приближения к аулу пение женщин в ночи звучало все призывнее, громче и разборчивее. Джигиты стали объезжать аул пониже, вдоль по кромке берега неширокой реки, среди темневших зарослей кустарника. Ербол определил, что они приблизились к аулу Суюндика. Следующим за ним оказывался аул самого Ербола. Надо было по самой береговой кромке, скрываясь в кустах, пробираться дальше вниз по течению реки и выходить к броду. Скоро они достигли брода, переехали через реку.

Перед ними распахнулась широкая поляна, ровно освещенная луной. Аул Суюндика виднелся уже не так далеко. Голоса поющих женщин звучали совсем близко. Пели песню «Топайкок», которую привезли в эти края Абай с Ерболом из аула Дильды и которую здесь успели повсюду разучить. Но в напеве звучавшей в ночи песни что-то разлаживалось, нежные женские голоса размывались и как будто уплывали в тишину ночи.

Ербол догадался в чем дело.

- Е-е, посмотри-ка, что делается! У них же бастангы²³, провожают кого-то. Поют, на качелях качаются! - воскликнул он. -Давай подъедем к ним!

- А удобно это?

- Никто и не подумает, что мы сюда с целью какой-то приехали. Как-нибудь оправдаюсь! Давай за мной! - сказал Ербол и двинул коня вперед.

Абай сильно сомневался, но все же ехал за другом, полагаясь на его находчивость.

На самой окраине широкой поляны, за аулом, были установлены большие качели. Вокруг них собралось много девушек и джигитов.

Качели были поставлены посреди широкой поляны, недалеко от белых юрт, освещенных яркой луною. Здесь собралось много молодежи, в основном совсем юных девушек в собольих шапочках, бархатных и шелковых чапанах, иные в приталенных камзолах, подчеркивающих стройность их тоненьких фигур. Непрестанно разливался в воздухе многозвучный звон шолпы. Пришли на бастангы и молодые замужние женщины в затейливых головных уборах, оставлявших открытыми их веселые, свежие, смеющиеся лица. Между ними бегало немало детворы. Джигитов было не так уж много. Две стройные девушки, раскачиваясь на больших качелях друг к дружке лицом, запели песню «Топайкок», остальные хором ее подхватили. Абай с Ерболом подъехали вплотную, не замеченные никем.

- Хорошо повеселиться! Славных вам игр! - приветствовали джигиты, остановив своих коней.

Девушки живо обернулись на голоса. Подошли ближе. Среди них оказалась жена Асылбека, невестка Тогжан - женге Кара-шаш.

- Абай! - воскликнула она, узнав его, и радостно произнесла приветственный салем.

Ербола все узнали сразу, и раздался целый хор певучих девичьих голосов:

- Ербол! Это же Ербол! Наш Ербол!

- Откуда едете?

Молодежь оставила качели, перешла на край поляны. Пение прекратилось, девушки, распевавшие песню, сошли с качелей и присоединились к остальным. Одна из певших была Тогжан, другая - ее подруга Керимбала, дочь Сугира.

Абай узнал Тогжан, как только подъехал. Встретившись на людях, они оба смутились и едва смогли поздороваться. Но никто не заметил их смущения. Подружка Керимбала, веселая, звонкоголосая, бойко подошла к Абаю, сверкая большими качающимися серьгами в ушах, поздоровалась с ним и сразу затараторила:

- Ну, раз вы попали на наше веселье, давайте веселиться вместе с нами! Сойдите с коней, будем на качелях качаться!

Карашаш, жена Асылбека, тут же подхватила:

- Конечно, сойдите! - и ободряюще улыбнулась Абаю.

Но Абай и Ербол все еще медлили. Не сговариваясь, они решили повести себя так, чтобы ни у кого не зародилось подозрения. Ербол громко заговорил:

- Вот, ехали в аулы Кокше, что кочуют по Баканасу, да запозднились и решили заночевать у меня, - больше стараясь для ушей джигитов, которые в подобных делах намного догадливее и хитрее. К тому же - мужская зависть, подозрительность... -Поедем завтра.

- Ну, так какой разговор! Раз решили ехать завтра, слезайте с коней, повеселитесь с нами!

- Мы устроили бастангы, примите участие в нашем веселье! -несколько девушек и нарядных молодок подошли к джигитам.

- Отведите, поставьте коней да скорее к нам возвращайтесь! - шутливо-повелительно приказала Карашаш.

Ербол, как бы готовый повиноваться ей, все же выразил неуверенность в голосе, произнеся:

- Хорошо. хорошо. Так нам что, вернуться?

Керимбала, прислонившись плечом к одной из своих старших женге, бойким голосом ответила за всех:

- Конечно! И поскорее, не теряйте времени! Нам хочется услышать от вас новые песни - ведь вы недавно ездили к родителям невесты. Вот и научите нас их песням. Отведите быстрее коней и возвращайтесь, да хорошенько настройте свои голоса!

Всем понравилась шутка Керимбалы, раздался всеобщий звонкий молодой смех.

Не смеялась одна Тогжан.

Она молча смотрела на него, в сияющих глазах ее плескалось счастье. Перед нею был он - тонкий серый чапан нараспашку, под ним черный шелковый жилет, надетый на белую рубашку. На голове - шапка из серой мерлушки, покрытая серебристым шелком. В свете яркой луны ей было видно, что он похудел, лицо его осунулось, выглядело усталым. Внезапно появившийся из ночи джигит, красивый, нарядный, на прекрасном коне с посеребреной сбруей - Абай заполнил собой всю ее душу. И по-прежнему был он для Тогжан ближе всех, дороже всех на свете.

Джигиты тронули коней. Белогривый иноходец Абая, застоявшийся на месте и нетерпеливо рывший копытом землю, рванулся с места и пошел плавным, ровным ходом. Начищенная серебряная сбруя на нем сверкнула в лунном сиянии и померкла в темноте. Высокий всадник на светлом коне удалялся, постепенно сливаясь с мглой ночи, и только белый, пышный хвост коня еще светился, отражая лунный свет.

Подойдя к качелям, Тогжан прислонилась к столбику и замерла, склонив голову.

Женге Карашаш сразу заметила, как резко изменилась в лице ее золовка. Желая скрыть ее состояние от внимания других, Карашаш обняла Тогжан и, когда подошли другие женщины, сказала им, что она с Тогжан обсуждает, какое надо угощение предложить гостям. А сама стала шепотом увещевать золовку, чтобы та не выдавала себя:

- Начинай петь, вот что... Иначе заметят. Будь осторожнее.

Тут к Тогжан подбежала Керимбала и, схватив ее за руку, повлекла к веревочным качелям.

- Так это и есть Абай? - щебетала она. - Я его в первый раз вижу. Хорошо, что он приехал, правда, Тогжан? Мы заставим его спеть все песни новой родни, которые он разучил у них! И сами разучим их! Ладно, Тогжан? - И, влажно сверкнув зубами, Керимбала беспричинно, просто от своего молодого веселья, звонко расхохоталась.

Тогжан не отвечала. Керимбала подскочила к ней, схватила за руки.

- Ты что? Стесняешься его? Да разве он старик какой-нибудь, чтобы смущаться перед ним? О, разве ты не слышала, как говорят: «Тот, кто смел, тот и съел»? И нечего нам смущаться!

Ну, подавайте мне этого Абая! Сейчас увидишь, как я заставлю его песенки петь!

Неуемная Керимбала снова затянула чужедальнюю песенку «Топайкок». Тогжан подругу не поддержала. Но сияющие глаза, сверкающие белизной зубы, хорошенькое лицо и звонкий смех Керимбалы ни с чем считаться не хотели, - и под звонкий ливень серебряных шолпы, то и дело прерывая саму себя заливистым хохотом, она пела одна.

Вернулись Абай и Ербол.

С их приходом ночные девичьи игрища пошли под веселый завод Ербола. Он вместе с Карашаш посадил на качели Абая и хохотушку Керимбалу. А если джигит и девушка качаются вдвоем, они вместе должны исполнить песню. Керимбала потребовала, чтобы Абай спел с ней вместе «Топайкок».

Но когда Абай запел, а она начала подпевать - все заметили, что Керимбала затягивает по-другому, сбивает мотив- сфальшивила не только в начале, но и в середине припева!

Слушавшие девушки и молодые женге дружно закричали:

- Нет! Абай поет совсем по-другому!

- Керимбала! Керимбала, ты поешь неправильно!

- Ей! Озорница! Ты зачем поешь неверно?

- Сначала научись петь в два голоса, а потом уж берись! -захотел кто-то из женщин уколоть Керимбалу.

Но ту смутить было невозможно. Она снова звонко расхохоталась, остановила качели, спрыгнула с них и крикнула:

- Ах, так? Пусть тогда поет кто-нибудь другой! Вот ты, Тог-жан! Спой ты! - И не дав ей опомниться, подтолкнула подружку к качелям, на свое место, лицом к лицу с Абаем. А сама стала раскачивать, взявшись за веревки, ей дружно помогали и другие девушки.

Махи качелей становились все сильнее, подъемы в ночное небо - все выше, возвращения - все стремительней. Даже у стоявших на земле захватывало дух. И в это мгновение Абай и Тогжан запели. Первый уверенным, радостным голосом повел песню Абай, голос Тогжан чуть был зажат вначале, приноравливаясь к пению юноши, перенимая верный напев, но затем распахнулся во всей своей широте, чудесно слился в дуэте с голосом Абая. Заново начали чужедальнюю «Топайкок», и на этот раз звучало что-то совсем иное, чем при исполнении Керим-балы. Тогжан быстро исправила все искажения, допущенные в их ауле, и песня всех захватила и очаровала своей нездешней красотой звучания. Ербол и окружавшие его девушки радостно завосклицали:

- Уа! Вот теперь правильно!

- Хорошо! Тогжан-то, молодчина, сразу все поняла!

- Пойте! Пойте еще! - крикнули девушки и джигиты в ночи.

Когда качели взлетали в подлунную сторону, Абай ясно видел прекрасное любимое лицо и глаза Тогжан, озаренные светом месяца. На этом лице, казалось, трепетал какой-то особенный бегущий луч от лунного светоча, который весь сосредоточился на освещении дивной красоты этой девушки. Мерцающий розовый луч придавал ее лицу цвет нежности, юности, - душа ее раскрывалась в этой ночи и представала вся в своей внутренней чистоте и свежести. Эта душа не скрывала о своем устремлении к любимому, она говорила о своей верности ему навсегда. Их ладное красивое пение сблизило их и слило воедино гораздо сильнее, чем самое крепкое объятие. Отдавшись без остатка мелодии песни и ее словам, оба они доверили ей все свои тайные чувства. Они не песню пели, а поведывали всему миру, этой волшебной лунной ночи о бесконечной радости своей встречи, этого свидания, когда души их, наконец, слились друг с другом. И этому окружающему миру, и равнодушной бесконечности звездного неба, и одинокой луне, и всем, собравшимся на этом маленьком ночном девичьем празднике, - души молодых влюбленных смиренно говорили: «Вот мы перед вами. Скажите, в чем мы виноваты?»