Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 57)
- Ты что это? Чего перед врагами нюни распустил!
Абай провел руками по своему лицу. Он и не заметил, что плачет. Из глаз его катились слезы.
Оказалось, весь большой караван уже прошел. Между этим и следующим караваном образовался промежуток, и маленькие иргизбаи во главе с Такежаном пересекли дорогу и двинулись в сторону своего аула. До сих пор лениво полулежавший на белом стригунке, обняв его обеими руками за шею, Оспан вмиг оживился. Он рывком стянул с головы товарища рядом его ты-мак, напялил на себя задом наперед, дурашливо захохотал и, пятками размашисто пришпоривая стригунка, послал его вперед. Оспан совсем забыл, что за дичок у него конь, и не успел приготовиться к его неожиданностям. А стригун начал с того, что как следует поддал задом и тут же рванулся вперед.
Оспан даже поводья не успел подобрать. Как мячик он слетел на землю, но не растерялся, не выпустил поводка, его сильным рывком сдернуло вперед, он сумел вскочить на ноги и, неимоверными прыжками догнав стригунка, с разбегу, одним махом вскочил на него. На обе щеки пылая алым румянцем, мальчишка захохотал, запрыгал на седле, размахивая руками, подкидывая локти, осыпая ударами камчи стригунка.
Остальная детвора дружно и весело ударилась вдогонку за ним. Такежан и Абай поехали не спеша. Такежан снова начал поучать Абая, как взрослый джигит.
- Мужчина ты или баба? - куражась, говорил он. - С чего это вдруг ты стал плакать?
Теперь уже Абай начал сердиться на брата. Набросился на него с упреками.
- Ты считаешь себя взрослым, умным? Тогда скажи, почему ты сам не плачешь по Божекену?
- Е-е! Чего плакать? Нас даже на жаназа не позвали! Ты что, ничего не понимаешь?
- Зато ты, кажется, все хорошо понимаешь! Нас на жаназа не позвали его родственники! Покойный Божей тут не причем.
- А не позвали потому, что он был во врагах с нашим отцом!
- Кто виноват, что так вышло? Кто кого первым ударил, и кто больней ударил? Ты разобрался в этом?
- А нечего и разбираться! Я всегда на стороне отца!
- Вот оно что! Ты бы так сразу и сказал. А то прикидываешься, что сам умеешь думать, даже советы даешь другим. А живешь только отцовским умом! «Волчонок бежит за волком потому, что тот его умнее». Так?
- Ойбай, ну, ты даешь! По-твоему, что - отец не умнее? А кто умнее? Старая бабка Зере, что ли? Выходит, что нет никого мудрее на свете, чем наша полоумная бабушка!
- А ты все равно не слушаешься отца, не набираешься от него ума, хотя и стоишь горой за него!
- Е-е! Ты что? Думаешь, я дураком вырос? Дикарем один в горах жил? Ах ты, тещу твою так и разэдак!..
- Вот, ты материшься и думаешь, что взрослым стал. Только и знаешь, что крыть работников да пастухов, показываешь, какой ты крутой хозяин. А ума-то настоящего и нет!
- Погоди! Обо всем расскажу отцу! Он тебе покажет! Поплачешь еще раз на глазах у врага!
- Воля твоя, расскажи! Ну а я, пожалуй, передам бабушке, что ты называешь ее «полоумной». Идет? - И Абай насмешливо посмотрел на брата.
В этом месте Такежан предпочел умолкнуть. По натуре своей он не был спорщик, в препирательствах да доказательствах никогда не брал верх. Доносить отцу он все равно не стал бы. Да и находился сейчас тот далеко. Потом, он не был уверен, что его донос понравится отцу. Но самое главное - бабушка Зере, которою пригрозил Абай, была намного опаснее и страшнее отца, и она-то была рядом.
Старая мать была незлобивым человеком. Но уж если она порой сердилась на кого-нибудь, то в гневе своем была страшна. Этой весною Такежан ненароком выматерил одну пожилую скотницу, та в слезах прибежала к Улжан и Зере. Старая бабка тотчас призвала к порядку внука-грубияна и устроила ему добрую взбучку.
Содрогнувшись от лютого холода бабушкиных глаз, пронизывавших его до костей, Такежан в тот раз что-то стал бормотать, завирать, с тем чтобы оправдаться как-нибудь и поскорее целым-невредимым сбежать от нее. Но не тут-то было, - и на глазах Улжан и Абая он претерпел позорное унижение: Зере несколько раз пребольно стукнула его по голове своей кривой деревянной клюкой.
Это произошло как раз в то время, когда Такежан готовился, «видя себя джигитом, поехать навестить невесту в ее ауле». Все это живо вспомнилось Такежану теперь, когда он препирался с Абаем. Такежан решил как-нибудь загладить ссору и, по своему обыкновению, все свести к грубоватой шутке.
- Ой, да ну тебя, тещу твою туда и сюда! Надоел! - Он смачно сплюнул, стегнул коня плетью и умчался догонять мальчишек.
Довольный, что остался один, Абай пустил коня неторопливым, спокойным шагом. Сегодня он вступил в спор с одним из близких людей своей семьи. Вновь проворачивая в голове недавний разговор с Такежаном, Абай свои слова - «волчонок следует за волком, потому что тот его умнее» - нашел вполне уместными. Разве не легче всегда - следовать проторенными путями, сбившись в дружную стаю? Хищники хорошо понимают это. Но надо ли уподобляться хищникам? Не походить на зверя, всегда, во всех случаях оставаться человеком! Абай был захвачен этой мыслью. Порой течение спокойных, ясных мыслей смешивались с потоком возбужденного сознания, возвращавшего его к столь неожиданной, необычной и странной встрече с Тогжан. И ее облик всплывал перед его глазами, словно молчаливый, мощный призыв оставаться в этой жизни благородным, достойным во всем. Словно она взяла его за руку и повела по пути безгрешной любви, душевного милосердия, увлекла к благим поступкам и помыслам - к прекрасному миру добра и красоты. Занятый этими мыслями-грезами, Абай не заметил, как доехал до Баканаса.
Узнав от Абая, что аулы покойного Божея откочевали наконец к своим джайлау, Зере и Улжан срочно послали к Кунанбаю нарочного, со словами: «Траурный аул расположился недалеко. Нам уже медлить не стоит - и так стыдно смотреть в глаза родичам. Надо посетить очаг покойного, помолиться на жаназа за упокой его души. Как думает насчет этого Кунанбай?»
Кунанбай, казалось, только этого и ждал. Он решился быстро. В ту же ночь он с Кунке и десятью старейшинами и их джигитами приехал в Баканас. Все двадцать аулов, расположенных там, стали спешно запасать кумыс, отбирать скот для жертвоприношений. Каждый аул, по своим возможностям, забивал скотину, колол овец и ягнят, а в некоторых аулах мясо сразу и отваривали.
Большой дом выделил три двойных саба кумыса, одну откормленную яловую кобылицу, одного стригунка, а Зере и Ул-жан, от себя отдельно, предназначили на жертвоприношение еще и верблюда.
К полудню большая толпа всадников, в самую жару, двинулась, запылила по степи в сторону Жанибека. Около сорока мужчин и тридцати женщин, одетых в траур, составили главную группу. Молодежь тоже поехала, среди молодежной толпы верховых были сыновья Кунанбая - Такежан, Абай, Оспан.
Зере и Улжан поехали в повозке, с ними села пожилая байбише по имени Сары-апа. Предусмотрительный Кунанбай отправил их намного раньше остальных. Когда арба была примерно на полпути к Жанибеку, тронулся в путь основной траурный отряд.
Кунанбая сопровождали братья - Майбасар, Жакип, названый брат Изгутты, а также самые близкие родственники и старшины родов, аксакалы и карасакалы. Отдельно, тесной группой, ехали женщины, среди них - старшая жена Кунанбая Кунке, младшая жена Айгыз, жены братьев и родственников. Была пожилая тетушка Калика, была и старуха Таншолпан.
Вслед за первой толпой всадников, во главе с Кунанбаем, продвигались другие группы, далеко растянувшись по пыльной дороге.
Остановившись недалеко от траурного аула, прибывшие на поминки сосредоточились за вершиной холма, - затем все одновременно, издав громкий клич скорби, с плачем и воем понеслись вниз по склону.
По старому обычаю надо было, чтобы приехавшие на поминки влетали в аул умершего на всем скаку с криком: «Ойбай, бауырым! Родной мой!» Первыми вопль должны издать старшие, остальные - подхватывать и повторять за ними. Когда Кунанбай с криками и плачем поскакал вперед, все прибывшие с ним ринулись следом, присоединив свой многоголосый вопль.
Абай оказался в срединной группе. Рядом и вокруг скакали его старший брат Кудайберды, сын Кунке, атшабар Жумагул, Жорга-Жумабай, Такежан...
- Ойбай, бауырым!
- Агаке-е-ем!
- Аскар белим!
«Родной наш, старший брат, опора ты наша» - означали эти протяжные крики, перемежающиеся со стонами и громкими рыданиями.
Атшабар Жумагул и брат Такежан скакали близко от Абая, оба они раскачивались из стороны в сторону в седлах, словно в полном изнеможении горя, оба рыдали, прижимая ладони к лицу, и казались близкими к безумию, задавленные горем. Но с седла, с близкого расстояния, Абаю было видно, что эти двое явно притворяются.
Сам Абай тоже кричал и плакал на всем скаку, но крики и плач его были от сердца, он сильно скорбел по Божею. Рядом скакал брат Кудайберды - и он тоже кричал и плакал, и плач его также был искренним. Абаю всегда был близок этот брат, а сейчас он особенно ощутил эту близость с Кудайберды. Абай решил держаться его и делать все так, как делает тот. С криками, в грохоте конских копыт, несущаяся толпа верховых вынеслась, словно с гор лавина, на зеленые задворки аула. Вмиг свернула к белой юрте с черной опояской - траурной юрте.
Тут все увидели, что арба Зере уже подъехала к ней, чуть раньше, чем подскакали верховые. Им было видно, как женщины, сойдя с повозки, обнимают встречающих, плачут, прислонившись друг к дружке головами.