Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 36)
Абай ни в одну из этих комнат не стал заходить, только заглянул в каждую, стоя у дверей. Ему было интересно послушать всех - и городских, и тех, кто из аула; он хотел наблюдать за ними из этой прихожей, так было удобнее - лишь бы Изгутты не прогнал.
В углу одиноко стоял всеми забытый стул, как будто специально оставленный для него, Абай уселся в сторонке от снующих взад и вперед с блюдами разносчиков еды.
Человек семь-восемь крепких джигитов, распаренных, возбужденных, таскали нескончаемые блюда с мясом.
Прожорливость едоков мяса в городе не уступала тому великому мясоедству, которое бытовало в степи, где-нибудь на зеленом джайлау, при многолюдном празднике с конными состязаниями или во время больших поминок знатного покойника. Только к разгару кунанбаевского тоя уже можно было полагать, что съедены не одна отгульная кобылица, и стригунки-жеребята, и жирные валухи, и немало яловых овечек.
Поутихшая было беготня разносчиков после небольшого времени, которое понадобилось на то, чтобы гостям проглотить первую гору мяса, - началась в обратном порядке. Поплыли назад в кухню опорожненные подносы - и спустя минуту оттуда вылетела вереница огромных чаш, наполненных румяным дымящимся пловом. Плов соблазнял: «Попробуй-ка отказаться, не отведать меня!» Джигиты несли его в торжественном молчании, подгоняемые лишь выразительными взглядами и жестами Из-гутты, Майбасара и Жакипа, которые указывали, кому в каком направлении нести драгоценные яства.
Плов! Плов... После плова - напиток из ягод. Затем чай. Время уже за полночь - пора спать глубоким сном, а во всем доме Кунанбая пир идет горой, продолжается поедание мяса, плова, питье кумыса, чая - по-прежнему неустанно жуют, алчно глотают, вволю пьют.
Абаю наскучило смотреть на все это, захотелось спать, он зевнул разок, другой и уже хотел возвращаться в дом Майбасара. До сих пор никто не обратил на него внимания, ни из гостей, ни свои. Обслуга же носилась, как угорелая, ей только не попадайся под ноги.
Застегнув пуговицы на своей беличьей шубе, Абай направился к выходу - и тут услышал гремучий звон струн и красивый мужской голос, сразу высоко поднявший песню. Джигиты-разносчики перестали бегать и, сгрудившись в дверях, начали слушать. Абай подошел сзади и заглянул в комнату.
Пел незнакомый человек, с лицом смуглым, бледным, как необожженная глина, с выступающим подбородком, с которого свисала узкая изогнутая борода. Он сначала озвучивал наигрыш на домбре, потом клал ее на колени и принимался петь.
- Кто это?
- Откуда он?
- Что это за акын?
Вопросы раздавались со всех сторон, и обслуга спрашивала, и из комнат долетали удивленные возгласы.
Из спальни Кунанбая высунулась голова Каратая: - Балта! Балта акын это! - сообщил он и исчез назад. Балта-акын неизменно сопровождал Алшинбая. Он спел только что сочиненную им песню.
Говоришь, что жена плоха, А сумей-ка невест найти! Говоришь - одежда плоха, А сумей-ка сукно найти! Коль сказал, что выше всех, -В ком ты друга сможешь найти? Если в ссоре с тобою род, -Кто прославит твой дела? О тебе молва будет зла! Если ж, родичи, весь народ В крепкой дружбе сердца сольет, -Знайте, всюду о вас молва Светлой вести домчит слова!
С последними песенными словами акына хор восторженных голосов раздался из всех комнат:
- Надо же, какие слова нашел!
- Мудрые слова! Святые! - восхищенно, наперебой расхваливали акына Алшинбай, Каратай, узкобородый толмач...
- Уа! Это и есть подлинное величие слова!
На такой многолюдной, деловитой вечеринке, приуроченной примирению двух родов, среди такого тяжелого обжорства - вдруг рождается такая песня! Абаю это показалось чудом. Загоревшись желанием послушать еще, юноша втиснулся со своим стулом в комнату, кое-как притерся в уголке. Но песен акына более не прозвучало.
Сидевшие в кунанбаевской комнате гости приступили к прежним вялотекущим разговорам. Абаю опять стало скучно. Но он мог теперь вблизи рассмотреть большое, бледное лицо Божея, который нынче благословил его. На его лице не было видно следов гнева, это было спокойное, усталое, далекое от веселья лицо пожилого человека.
Взгляд Абая перешел на отца. Кунанбай сидел весь подобранный, с прямой спиной, уверенно поглядывая на всех своим прищуренным кривым глазом. Он тоже не был расположен к веселью.
Два человека, сумевшие превратить обычное чревоугодие в очень важное миротворческое действие, Алшинбай и Баймурын говорили за обоих - и за Божея, и за Кунанбая. С громадным телом, мясистый, рыжеватый бай Баймурын был именно тем человеком, который сумел уговорить Божея и привести его на это перемирие.
Когда Абай убедился, что песен акына Балты больше не предвидится, и снова пошли какие-то деловые разговоры, он поднялся и направился к выходу. В прихожей, протиснувшись мимо него, Каратай подошел к Майбасару и Изгутты, сообщил им:
- Перемирие состоялось. Помирили их. Договаривались Ал-шеке и Баймурын. И обсуждали они двое, и решение принимали вдвоем. Так поручили им и мырза, и Божей.
- Ну и к чему они пришли? Каково решили?
- Решение необыкновенное: мол, если бы вы не были родственники, можно было бы вам стать сватами. Но вы близкие родственники, детей своих поженить не можете, поэтому вам надлежит передать один другому детей на усыновление. Пусть Божей возьмет у Кунанбая ребенка в свою семью и воспитает его как своего собственного. Таким образом, стало быть, запахи двух семей смешаются и прежняя близость родов возобновится.
- Что?! На том и порешили?
- Какого еще ребенка? Родное дитя, что ли, отдавать? На усыновление?
- Ну да, говорю же я вам! Своего ребенка. Чтобы его усыновили. - Сказав это, Каратай поспешно удалился назад в кунан-баевскую комнату.
Такого решения Абай не ожидал. Душа его содрогнулась от ужаса. Кого отдать, вырвать из семьи? Оспана или Смагула? Должны будут отдавать кого-нибудь из сыновей... Которого из мальчишек выхватят из объятий родной матери и передадут в чужие руки?.. Абаю показалось, что он уже потерял, лишился навсегда кого-то из своих младших братьев-сорванцов.Смагул, Оспан. Да, выхватят, вырвут баловника из объятий матери и отдадут в чужие руки.
Спустя дней двадцать после того вечера Кунанбай собрался возвращаться в аул.
- Аллах благословит, так отправимся в путь завтра. Чтобы снаряжение у всех было готово. Задержки ни у кого не должно быть. Пораньше сядем на коней. Так и передайте всем, - наказывал Кунанбай атшабарам Карабасу и Жумабаю.
Получив строгий наказ Кунанбая, все тобыктинцы, прибывшие вместе с ним, и те, что разместились с Жакипом и Каратаем, последний день провели в великой суматохе сборов. Весть о возвращении обрадовала и приободрила всех без исключения: и молодых, и тех, что постарше.
Но больше других радовался Абай, сильно соскучившийся по дому и по родным местам. В последнее время он даже во сне видел свое возвращение, видел матерей, родственников, свой аул и любимые окрестности Жидебая. Во всех домах, где стояли тобыктинцы, среди шума и гама сборов то и дело звучали веселые шутки, раздавался смех. Людей радовало возвращение к родным очагам.
«Скоро в путь! Возвращаемся!» - слова эти уже дней пять были у людей на слуху, и они заранее начали подготавливаться в дорогу, выправили конное снаряжение. Стоявшие на сытном корме, лошади разжирели, и люди в последнюю неделю старались как можно чаще подолгу гонять их, чтобы жир вышел через пот, - и чтобы кони оказались готовы к долгому зимнему переходу. В обратный путь Абай должен был отправиться на красивом саврасом коне с черными, как смоль, гривой и хвостом по кличке Аймандай - Лунолобый. Конь оказался иноходцем с плавным быстрым ходом - настоящая мечта всех молодых джигитов. Содержался он в отдельном стойле. Абай решил наведать его. И на самом деле, звездочка во лбу коня белела, как яркая луна; стоя на привязи, он приветливо кивал головой юному хозяину. Абай давно не садился на коня, не видел его - и только теперь почувствовал, что соскучился. Взяв в руку пучок сена, он вытер иней утреннего морозца с гривы и боков. Затем, по примеру взрослых джигитов, взялся за холку, проверяя, насколько лошадь упитанна. Всей длины ладони не хватило на то, чтобы охватить холку Аймандая. Конь разжирел не в меру. Абай отошел в сторону, посмотрел на него сбоку: спина и круп его заметно округлели. Даже видны стали бугорки и валики подкожного жира.
Вновь подойдя к коню, Абай обнял его за шею и подумал: «Почему только завтра? Можно бы поехать хоть сейчас...»
Аймандая оседлали, поверх седла набросили толстую попону, Абай подвязал наушники тымака, вскочил на лошадь и выехал со двора.
Обычно Аймандай просил свободных поводьев, на ходу помахивал головой, шел бодрой поступью. Сегодня же он сразу пошел ровной, легкой иноходью, словно гонимый ветром парусный челн.
До самого вечера Абай почти не слезал с седла, разминая лошадь перед дальней дорогой.
Хотя и не было никакого дела, выезжал за край города, побывал на базаре, прошелся по рядам, вернулся в город и наведывался в дома, где стояли тобыктинцы. В полдень пообедал с отцом, попил чаю и вновь поехал на базар. На этот раз с ним вместе был Изгутты. Обычно деньги Кунанбая хранились при нем. Когда Абай за дастарханом попросил у отца денег, тот обернулся к Изгутты и сказал: