Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга I (страница 18)

Конечно, Абай понимал, против кого направлены стихи Барласа про баев, биев и всякой знати. Этих мальчик всегда мог увидеть рядом. Абай многое понимал, размышляя, но свое понимание и свои мысли он никому не открывал.

А получат свыше приказ, Подымают хвосты тотчас, Суетятся и ждут наград. Черный страх нагнали на нас, Сами в страхе на власть глядят.

«Эти слова про старшину Майбасара», - подумал Абай.

Перед властью - спину согнет, А за телку - десять возьмет, Отбирают скот бедняка, -Знать, у хитрых рука легка! Одинаковый сбор давай, Будь бедняк ты иль будь ты бай, -Платит двор, собирает вор -И плоды твоего труда Льются, как простая вода...

Так напевно читал вслух Барлас и, закончив, тяжело вздыхал. И юному Абаю была понятной печаль великого старика. «Согласие и единство народа расшатано», - сказал он однажды. Абаю и это было понятно, и показалось ему, что ничего более горького и печального ни от кого больше он не слышал.

И смутным внутренним видением предстали перед ним толпы несчастных, скорбных людей, разбросанных по разным углам его родины, по разным временам, людей, никогда не знавших радости и состарившихся, как его бабушка Зере. Кто они? - спрашивал Абай и пытался внимательнее разглядеть людей своего воображения, но напрасно - они были неразличимы.

Однако если подобная сочувственная к миру печаль просматривалась и в его матери Улжан, и в дряхлой глухой бабушке - то никакого следа скорби и сочувствия по неизвестным беднякам и несчастным мира сего не замечалось в отце его Кунанбае, грозном ага-султане, твердом и непреклонном, как скала. Из суровых уст отца также исходили какие-то слова, выражающие что-то важное, наболевшее в нем, но Абай даже не пытался угадать, что отец имел в виду, - сын был далек от жизненных устремлений отца и совершенно не воспринимал его чувств и мыслей.

Присутствие в доме двух акынов было для Абая настолько радостно, желанно и значительно, что он постарался сделать все, чтобы как можно дольше задержать их у себя, и, действуя ласковыми уговорами, а также используя влияние обеих матерей на акынов, он добился того, что они пробыли в ауле целый месяц. За это время мальчик сердечно подружился с ними, почувствовал в них родных людей, ни на минуту не хотел с ними расставаться и даже стал укладываться спать рядом со старым акыном Барласом. Днем не отходил от него ни на шаг, старался сам прислужить ему, всячески ухаживал за ним. Аксакал и сам сильно привязался к Абаю, порою молча, по-доброму смотрел на необычного, умного и развитого подростка. Как-то оставшись с ним наедине, Барлас вдруг неожиданно обратился к нему со следующими стихами:

Ты растешь, Абай-ширагим¹².

Кем ты будешь, ставши большим?

И прочитав это напутствие, Барлас взял с колен своих домбру и протянул мальчику.

- Возьми, Абай родной, это мое благословение тебе. Домброй и стихами, идущими от самого сердца, благословляю тебя на славный жизненный путь.

От неожиданности и смущения Абай не нашелся, что и сказать. Он сидел, потупившись, глубоко взволнованный...

На другой день произошло то, о чем стало известно накануне вечером: «Поутру Барлас и Байкокше отправятся дальше в путь». Когда кони акынов уже были оседланы, Абай незаметно вызвал мать из юрты и наедине с нею заговорил:

- Апа, родненькая моя, давай отблагодарим их достойными подарками!

Улжан ничего не ответила.

Гости попили кумысу на дорожку, подошло время вставать и прощаться. Но Улжан, взглянув на Барласа, подняла руку и дала ему понять, что хочет сказать что-то еще. Гости задержались.

- Сынок мой, как вернулся с учебы, так сразу и заболел, слег надолго и никак не мог поправиться. Но вот приехали вы, и ваши речи, каждое ваше слово подействовали на него как чудесное лекарство. Ваш приезд оказался счастливым для этого дома, вы благословенные гости.

Так говорила Улжан.

Абай и на самом деле чувствовал себя настолько хорошо, что уже позабыл о своей болезни, и ощущал в душе приток каких-то необыкновенных сил. Он посмотрел на мать и подумал, что хоть она раньше и слова не сказала по поводу его чудесного выздоровления, но проницательным, чутким материнским сердцем своим угадала чудо.

После недолгого молчания Улжан продолжила:

- Приезжайте к нам еще. Вы и нас со старой матерью очень порадовали. Большое спасибо вам и счастливого пути! По вашему приезду в мой дом я приготовила, по обычаям нашим, скромный подарок для обоих. Он ждет вас во дворе. Возьмите, не откажите. И не взыщите, если что было не так. Удачи вам!

Выйдя во двор, чтобы проводить дорогих гостей, Абай увидел, как два табунщика, Беркимбай и Жаркын, держали под уздцы двух коней. Светло-серого, хорошо упитанного, подвели к Барласу, а гнедого жеребца-трехлетку передали Байкокше.

Акыны сели на своих лошадей и тронулись в путь, то и дело певуче, с едва слышимой грустью в голосе, восклицая: «Кош! Кош!»¹³. В руке у каждого был поводок, на котором следовал дареный конь.

Абай в порыве глубокой благодарности бросился к матери и, как маленький ребенок, радостно засмеялся, крепко обнял ее и стал целовать в щеки, нос, глаза.

В СМУТЕ

1

Вэтом году аулы Кунанбая и все аулы его самых близких родственников провели осеннюю стрижку овец намного раньше, чем обычно. И откочевали с осеннего пастбища на зимовку не с первым снегом, как это делал всегда Кунанбай, а в первой половине ноября.

Находившиеся в тех же краях аулы родов Жигитек, Котибак, Топай, Торгай не были оповещены об этом и не знали о причинах столь ранней откочевки на зимники.

Удивленный всем этим, Суюндик заехал к Божею и во время обеда спросил за дастарханом:

- Ты что-нибудь понял, что затевает на этот раз твой родственник? Почему в этом году сорвался так рано с места?

В юрте кроме них двоих находился еще один человек - Ту-сип из рода Жигитек, того самого, из которого и Божей. Они и похожи, оба крупнотелые, с большими носами, Тусип второй по влиянию человек в Жигитек. У него густой, басовитый голос, узкая, стекающая на грудь борода.

- Чудит чего-то. Что ему пришло в голову? Или оскудела трава на его осенних выпасах? - высказался Тусип.

Божей только усмехнулся, испытующе глядя на него. И тут Суюндик снова не сдержался.

- Е-е, тайири¹⁴, какое там! Разве на его осенних пастбищах когда-нибудь кончалась трава? Поезжай и посмотри - и нынче

стоит, вся налитая соком... - И тут он осекся, посмотрев на Божея. «Наверное, Божей что-то знает, но не хочет говорить», - подумал Суюндик. И прямо обратился к Божею: - Ты же сам знаешь, что кормов на его выпасах еще предостаточно. Травы в изобилии. Кормов слишком много, чтобы все это взять да и бросить. Должен он подумать о том, чем кормить скотину зимой, если сейчас перегонит стада на зимние выпасы? Конечно же, он провел осеннюю стрижку рано ради того, чтобы перекочевать пораньше. Но для чего? Может быть, ты чего-нибудь знаешь, Божей?

- А ты думаешь, он со мной советуется?

- Пусть не советуется, но клад, тайно от всех зарытый им, можешь найти только ты, Божей. Говори, не томи нас больше.

- Если Кунанбай стал бы торопиться весною, я бы подумал, что он нацеливается на земли Уак. Если бы рано погнал скот на летние пастбища, я бы сказал: берегитесь, кереи, чтобы он не захватил ваши джайлау. Но вот так поспешить с предзимней кочевкой. До каких чужих земель не успели бы до зимы дойти его кони? А кругом ведь одни тобыктинские владения. Или он вовсе и не собирается тревожить чужаков? Словно беркут Тинея, который набросился на хозяина, Кунанбай, может быть, хочет найти добычу где-нибудь поближе?

Молвив это, Божей замолк с сумрачным видом. Суюндик же насторожился, затем удивленно воскликнул:

- Кажется, у нас такой земли нет, на которой сидел бы чужак. Все свои, на каждом зимовье свой, тобыктинец.

- Жаным, дорогой мой, да разве не помнишь, как вытеснил он род Жуантаяк с их собственных пастбищ, а потом и племя Анет, и выхватил кусище у рода Кокше? - продолжал Божей. - У кого они теперь, эти земли? От становища Такыртумы на осеннем джайлау до самого Байкошкара, считай, на тридцать кочевых переходов - все принадлежит ему: и весенние, и осенние, и зимние пастбища! Между его становищами нет земли, через которую можно было бы прогнать верблюда, чтобы он успел вспотеть.

Не сравниться с Иргизбаем роду Жигитек - и стоянок намного меньше, и урочища не очень просторные. И Тусипу, всегда озабоченному бедами и тяготами своих жигитеков, услышанные им слова о чужом благополучии не грели душу. Он только тяжко вздохнул.

- Да чего уж там... У них от одного хорошего выпаса до другого нет и дня козьего перегона. Все рядом, все сплошняком, не то, что у нас, - сказал Суюндик.

У Тусипа и у Суюндика в этом отношении, похоже, одна забота, одна заноза в сердце.

- И чего еще ему надо? - заговорил вновь Тусип. - У Иргиз-бая все выпасы с самой чистой водою, там и родники есть, и речки, и озера широкие.

- Другие аулы возле одного источника теснятся, у них же, гляди, каждый аул стоит на своей отдельной речке, - поддержал его Суюндик.

- И все это захватил он всего за несколько лет. Так на что еще он может позариться, если больше не осталось чужих земель, которые бы не отошли к Иргизбаю?

- Вот и надо всем подумать, что у них на уме.

Божей сидел и молча слушал обоих. Наконец он обернулся к гостям и с досадой высказался: