Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 48)

Вышел вперед и Ба Дедуш. Он работал на ферме Виллара; его выгнали из хижины, которую он занимал.

— Вышвырнули мою жену, детей, все наши вещи. Рим, моя старшая дочь, а ей не было еще и шестнадцати, поступила нянькой к господину Виллару за одни харчи. Это продолжалось более шести лет. Моя дочь заболела. И вот господин Виллар рассчитал ее, хотя у него-то она и надорвалась. Моя девочка умерла, а он спросил, нет ли у меня другой дочери. Он отказался дать мне работу, потому что, видите ли, я уже состарился.

Ба Дедуш замолчал и приблизился к собравшимся. Он постоял перед каждым из них; затем отошел на край площадки и нагнулся. Подняв над головой большой камень, он вернулся и стал переходить от феллаха к феллаху, потрясая им.

— Добрые люди! Разве я состарился? — обращался он ко всем присутствующим. — Скажите, может ли состариться такой человек, как я?

Его голос гремел. Он подошел к мальчику в старом бурнусе с чужого плеча.

— Может ли состариться такой человек, как я? — спросил он у него громовым голосом. — Говори, говори, малыш, мир узнает истину из твоих уст.

— Нет, дядя Дедуш, — сказал примирительно белокурый мальчик, — ты не стар. Ты никогда не состаришься.

Ба Дедуш вернулся на край площадки, откуда был взят камень, и положил его на прежнее место. Вернувшись, он произнес, ни на кого не глядя:

— Я сказал ему: нет. И отказался дать ему свою дочь. Заявил, что у меня нет охоты погубить еще одну ни в чем не повинную девушку. Я человек. Человек я или нет? Если нет, мне надо это знать!

Он замолчал. Он весь был вызов.

— Выслушав мой отказ, — снова заговорил старик, — хозяин решил выгнать всю нашу семью из хижины, которую он дал нам. Не посчитался с тем, что я столько лет работал на него, столько сил положил. Не вспомнил о моей покойной дочери. А ведь хижину я построил сам, вот этими руками.

Он поднял руки и показал феллахам свои широкие сильные ладони. С глубокой горечью посмотрел на собравшихся. Его борода, разделенная на косматые пряди, тряслась. Феллахи безмолвно смотрели на него.

Ба Дедуш сказал:

— Мир перевернется, друзья. Кто знает, что будет завтра?

Но так и не объяснил, что произойдет, и никто не спросил его об этом.

Один колонист в сопровождении двух сыновей, вооруженных ружьями, и десятка жандармов ворвался в мавританское кафе; угрожая оружием, они навербовали людей, которые им были нужны. Полицейские ночью будили рабочих и силой уводили их. Мэр одного из поселков сжег петицию в защиту арестованных феллахов. Он сделал это в присутствии жандармов. Забастовщики подали мэру другую петицию.

Один из колонистов открыл свой амбар, заявив, что будет раздавать по килограмму хлеба на душу семьям батраков. Ни один феллах не явился за хлебом. Даже дети, едва научившиеся ходить, и те не пришли на зов хозяина. Впрочем, в течение дня люди стали появляться; на этот раз они показывали кулаки. Пришли жандармы и сняли с плеч карабины.

Арестовали двенадцать феллахов. Из них девять человек были избиты; к вечеру их освободили.

В деревне Сиди-Муса три агента полиции принялись допрашивать крестьян. Те держались стойко; полицейские наставили на них ручные пулеметы.

На допросах полиция старалась выпытать у арестованных имена зачинщиков.

— Кто зачинщик? Нищета! — отвечали те.

Колонисты говорили о том, что эта забастовка — покушение на суверенитет Франции… Но тут девять огородников заявили, что они согласны удовлетворить предъявленные требования. А уж крупные помещики, казалось бы, имели полную возможность сделать это: непримиримость совершенно не оправдана.

Крестьяне с наступлением темноты запирали двери.

Деревня была охвачена тревогой, смятением.

На дорогах не видно было ни одного прохожего, в полях — ни одного феллаха. Весь край словно обезлюдел.

Но фермы колонистов сияли огнями. На их дворах было людно, шумно. Чем все это кончится?

— Нельзя все же жить в стране, не зная, что в ней происходит, — говорили люди на одной из ферм.

На это хозяйка дома ответила:

— Я вхожу к себе, запираю дверь, и никакого Алжира больше не существует.

В Верхнем Бни-Бублене стояла такая глубокая тишина, что селение казалось вымершим.

Однажды ночью раздался крик:

— Пожар!

На темном небе, повисшем над виноградниками, быстро занималось красноватое зарево. От этого пурпурного сияния, окрасившего ночной туман, небо казалось отяжелевшим. Вся деревня всполошилась: слышался быстрый шепот, глухой гомон, везде ощущалась невидимая глазу тревога; треск веток вдруг выдавал присутствие людей. Громыхание телег огласило безмолвные дороги. Все эти звуки сливались в неясный гул; он несся по воздуху, врывался в темные дворы, сотрясал запертые двери, проникал с силой бурливого потока в сердца людей.

Стоя перед рядом хижин, из которых выбивались длинные языки пламени, колонисты смотрели и молчали; на их лица ложились колеблющиеся отблески огня. Руки повисли. Пальцы с силой сжимали ружья крупного калибра. Эти люди ждали; позади собралась кучка феллахов. Всепожирающее пламя завладевало жалкими домишками. Крестьяне были ошеломлены.

Не обращая внимания на присутствие хозяев, феллахи внимательно слушали одного из своих.

— Надо тушить! — сказал он.

— Идемте! — отозвались феллахи.

Колонисты смотрели на эту кучку людей тусклым взглядом. Они стояли неподвижно, точно каменные изваяния. Их глаза скользили по пожарищу, потом переходили на феллахов, как бы удивляясь их присутствию. Один из колонистов поднял свою огромную руку, сделал знак крестьянам и тут же опустил ее.

— Убирайтесь-ка восвояси!

Это сказал господин Виллар, плотно сбитый великан.

Для крестьян, привыкших повиноваться, эти слова прозвучали, как приказание; некоторые из них отошли подальше, но не ушли.

В толпе раздалось несколько голосов. Прежде других заговорил феллах, уже несколько минут убеждавший в чем-то крестьян охрипшим голосом:

— Нет, нельзя…

Он обращался не к колонисту, а к окружавшим его людям, которые собирались уходить. Многие подхватили:

— Нет, нет…

Крестьяне тихо переговаривались.

Вот одновременно раздалось несколько голосов, заглушаемых отрывистыми словами феллаха, чей настойчивый тон произвел впечатление на слушателей. Со всех сторон слышалось:

— Верно! Верно!

Крестьяне тотчас же рассыпались по всем направлениям. Они набрали землю в полы своих длинных блуз без рукавов, в мешки, привязанные к поясу, и затем засыпали ею огонь. Снова ушли и опять вернулись к пылавшим хижинам. И продолжали сновать без передышки взад и вперед.

Слиман бежал, спотыкаясь. Рядом с ним скользили другие люди, спеша и сталкиваясь друг с другом. Но огонь все усиливался, и при каждой новой вспышке сердце Слимана трепетало. Он думал, весь дрожа: «Надо спасти все, что только возможно. Печальна жизнь феллаха». И бежал, как безумный, теряя всякое представление о том, что происходит.

Колонисты после минутного колебания решили не мешать крестьянам. Феллахи высыпали в огонь столько земли, сколько было возможно.

Слиман Мескин заговорил с человеком, который работал рядом с ним; тот не ответил. Слиман схватил его за руку и увидел, что по щекам его бегут, теряясь в бесцветной бороденке, обильные слезы. Слиман сказал ему:

— Явилась полиция, Азиз…

Но Азиз смотрел лишь на сожженные бараки, от которых осталась серая куча пепла и угля. Все сгорело. Огонь поработал основательно, но не перекинулся дальше; зато там, где стояли окруженные полями хижины батраков, остались лишь квадраты выжженной земли.

Занявшийся день освещал эту сцену, придавая всему спокойный, будничный характер.

Человек сказал:

— Что же, в придачу мы и полицейских будем терпеть?

«Никогда я не поверил бы, — подумал Слиман Мескин, — что лачуги феллахов могут гореть так красиво». Мысленно он снова увидел дым, клубами поднимавшийся над пожарищем, — огромные столбы дыма, вырастающие из великолепных огненных факелов. Мрачные отсветы ложились на окружающие поля. Пылающая завеса, колыхаясь, подымалась все выше и разрывалась внезапно, как раздавшийся в ночи крик. От этих веселых вспышек пламени на душе у людей становилось еще тоскливее. Да, Слиман все это видел и слышал крики. Это не приснилось ему.

Пожар вспыхнул и никогда уже не потухнет. Огонь поползет вслепую, тайно, подпольно; кровавое пламя будет пылать до тех пор, пока не отбросит свой зловещий отблеск на всю страну.

Природа в этот день как будто облеклась в траур. Наступило серое утро. После бессонной ночи люди выглядели мрачными. Голова у каждого была пустая, а во рту — горький вкус. Не хотелось ни говорить, ни двигаться, как бывает после кошмара.

Полиция заняла притихшую деревню. Полицейские расхаживали по пустым гумнам, покинутым жилищам, а впереди их крались, как туман, подозрения и страхи. Быстро, с какой-то механической суетливостью переходили полицейские с места на место. Каждый их шаг впечатывался в почву.

Кругом все казалось спокойным. Слиман шагал по полям. Крестьяне бродили без определенной цели. Встречаясь друг с другом, они на минуту останавливались, иные довольствовались кивком и удалялись усталым шагом; взгляд их выражал бесконечное терпение. Полицейские подходили, вертелись, вглядывались в крестьян.

«Силы страны еще дремлют, — рассуждал сам с собой Слиман. — Люди похожи на лунатиков: они как будто спят на ходу. Но вместе с тем в них чувствуется крепкая воля к борьбе — она перельется через край и потрясет всю систему, весь ее железный костяк. Может быть, самые активные люди в стране уже поднялись на бой».