Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 13)

— Кто ты такая есть? — изрекла она наконец пискливым, детским голоском. — Как ты смеешь переворачивать весь дом вверх дном? Ты, я вижу, завидуешь спокойствию людей, которые стоят побольше тебя. Помолчите вы там, дайте мне говорить. Я давно ждала этого дня. Дайте мне высказать все, что у меня накипело на сердце. Ты завидуешь нашим удовольствиям, нашим радостям. Нам надоели, слышишь ли, надоели косые взгляды. Твой глаз уже наделал достаточно зла. Придется тебе с твоими ублюдками убраться из моего дома, иначе вас вышвырнут силой.

Некоторые женщины одобрительно закивали, Айни же побледнела.

— Меня, старая карга? Ты думаешь, я тебе завидую? — возразила она. — Не завидую, а жалею тебя. Не я мешаю твоим радостям, бог им мешает. Подумай, ведь ты, что ни день, ближе к могиле. Ты не ждешь смерти, а она уже караулит тебя… Ты только и делаешь, что разглядываешь стены своего дома. Да обрушатся они на тебя! Несчастная! Обратись сердцем к богу и знай, что смерть твоя уже за плечами. Тьфу, жаба зловредная!

— Да поразит смерть тебя, твою семью, всех твоих близких. Я здесь у себя дома, дрянь ты этакая! Я тебе покажу, кто я такая!

— Я кормлю четыре рта. А ты, бесплодное твое чрево, проработала ли хоть один день в своей жизни? Как бы не так!

— Таким, как ты, самое место в доме терпимости.

— Мы бедны, но, слава богу, наша честь не замарана!

— Попрошайка ты и никто больше!

— Ты забываешь, сточная канава, переполненная нечистотами, что твой брат околел в тюрьме. Шайка воров!

Сердце Айни готово было разорваться.

— Тише! Замолчите, женщины!

Это был голос Зины, повелительно прозвучавший со второго этажа. Женщины замерли, глядя на Зину, все испортившую своим непрошенным вмешательством. Что еще ей нужно?

— Послушайте. Его арестовали. Моя дочь Зхур — вот она — видела, как жандармы надели на него наручники. Она сама вам это скажет.

Она подтолкнула Зхур к балюстраде. Изумленные женщины стояли с поднятой головой.

— Кого арестовали?

Неизвестно, кем был задан этот вопрос. Страшное предчувствие охватило всех собравшихся. Большой дом почуял опасность. Черная тень сразу легла на него.

— Кого? Вы спрашиваете — кого? — удивилась Зина.

Женщины все еще не догадывались. Уж не прикидываются ли они дурами? Она повторила презрительно:

— Не понимаете?

У Фатимы вырвалось восклицание:

— Ой, братец! — Ее крики становились все громче: — Братец мой! О! О! О!

В этой атмосфере, насыщенной тревогой, злобой и страданиями нищеты, минутная растерянность охватила Большой дом. За стенами подстерегал враг, он ждал удобной минуты, чтобы напасть. Женщины мгновенно позабыли о своей ссоре: Большой дом замкнулся в себе.

Зхур рассказала о том, что она узнала — видеть-то она ничего не видела — в деревне Бни-Бублен, у своей сестры. Зхур спускалась с гор, когда новость стала передаваться из уст в уста: Хамида Сараджа только что задержали вместе с несколькими феллахами. В деревне только и разговору было, что об этих арестах.

Одна из женщин заговорила:

— А разве дядя Мухаммед не был человеком, которого все знали в городе? И не его ли арестовали месяц тому назад прямо на улице и неизвестно почему? А несколько дней спустя жена отправилась в сыскную полицию. Она хотела узнать насчет мужа и отнести ему поесть. И что же она видит? Из полиции выходит старик доктор Вертюэль (женщина говорила — Бертуэль). А разве Вертюэль не врач мертвецов? И вот после полудня труп доставили в военный госпиталь. До того дня дядя Мухаммед никогда не имел дела с правосудием. Его привели в полицию в добром здоровье, а через три дня вынесли ногами вперед.

— Что ты говоришь?

Фатима ударила себя по бедрам, испустив дикий вопль.

Омар между тем принимал игру всерьез. Радость бытия была в нем так сильна, он отдавался ей так самозабвенно, что ему некогда было скучать. Он жил, так сказать, без оглядки, весь поглощенный этим чувством.

Но защищенный своим детским неведением, он был беспечен наперекор всему.

Ему всегда страшно хотелось есть, а у них в доме почти никогда не было хлеба. Ему до того хотелось есть, что порой вместо слюны во рту появлялась пена. Поэтому его единственной заботой было — прокормиться.

Однако Омар привык быть вечно голодным и приручил свой голод. С течением времени он научился обходиться с ним по-дружески, как с близким существом: он с ним не церемонился. Их отношения сложились на основе взаимной учтивости, внимания и чуткости. Такие отношения возможны только при полном понимании, как это бывает между людьми, сперва судившими друг о друге без малейшего снисхождения, а затем признавшими, что они достойны друг друга. И это согласие помогло Омару побороть всякое равнодушие — следствие страха и лености. Приди ему в голову мысль выразить свои сокровеннейшие чувства, он, несомненно, сделал бы это в таких выражениях: «Дорогой отец, отец Голод, я приберег для тебя самые нежные слова…»

Сколько раз по вечерам Омар склонялся перед ним с душой, исполненной глубочайшей любовью, в то время как отец Голод улыбался ему, улыбался… и, приблизившись, сжимал мальчика в своих нежных, покровительственных объятиях. И тот погружался в чуткий сон под лаской его легких, слишком легких рук.

Едва только спокойствие несколько восстановилось, как Омар услышал, что мать зовет их. Она выкрикивала одно за другим имена своих детей голосом, дрожавшим от нетерпения. Заглушая все еще царивший в доме шум, она приказывала им вернуться. Гнев бушевал в ней. Ослушаться ее в такую минуту нечего было и думать. Одно, что еще утешало и успокаивало ее, — это возможность держать в узде свое потомство.

У Айни было в жизни столько несчастий, она так долго страдала от нищеты, что ее нервы вконец истрепались от этой повседневной борьбы.

Как только на пороге появились дети, она втолкнула их в комнату, причем каждый получил тумака. Однако младшая, Марьям, еще отсутствовала, но никто не стал о ней беспокоиться. Придет же в конце концов.

Стало еще темнее. Внизу несколько женщин упорно продолжали разговаривать.

Голод мучил детей все больше, в животе у них урчало. Сперва они робко попросили есть. Айни казалась подавленной. Тогда они хором стали ее умолять. Мать встала и дала каждому по куску черствого хлеба с половиной огурца и по щепотке соли. Омар очистил свою часть огурца, но не бросил очистков. Несколько кусочков он прилепил на лоб и виски и испытал резкое ощущение холода. Остальные съел. Затем посолил мякоть огурца и впился в нее зубами.

Губы тихо причмокивали. Айни с полным ртом крикнула, глядя на дверь:

— Марьям! Марьям!

Она позвала так громко, что ее голос был слышен издали.

— Господи боже мой! — воскликнула она. — Иди же есть, Марьям! Куда ты запропастилась?

Никакого ответа: очевидно, девочки не было в доме.

— Она вышла, — сказала Айни. — И в такой поздний час, боже мой! Несчастная я, несчастная!

И мать вновь принялась медленно жевать.

Немного спустя она приподняла кусок ткани, повешенный у входа, и заметила Марьям близ порога. Айни сошла со ступеньки, ведшей в комнату. Дочь смотрела на нее, застыв на месте.

— Что с тобой?

— Эти женщины все болтают и болтают, никак не могут остановиться. Лучше умереть, чем так жить.

Голос Марьям звучал слабо, словно издалека.

— Хочешь есть?

— Конечно.

— Так иди ужинать.

— Почему ты меня не позвала?

Лицо девочки было неподвижно. Видя ее такой, видя затаенную боль, светившуюся в ее глазах, Омар испугался, сам не зная почему. Ему часто случалось ощущать в сердце эту щемящую боль. Каждый раз он отчаянно старался от нее избавиться. Его взгляд снова упал на сестренку. Он увидел в ее глазах мольбу. Неужели единственным желанием Марьям было умереть? Он удивился, что такая мысль могла прийти ему в голову. Казалось, девочка тревожно оглядывалась, всматриваясь в темноту.

Дети зря таскали воду. Да они и не ждали от нее проку. Вечером жара сморила их. Тела покрылись испариной.

Наступила душная ночь. По приказанию матери, девочки расстелили овчины посреди комнаты. Омар улегся на своей. Свет оголенной электрической лампочки без абажура, висящей у самого потолка, буравил темноту. Мальчик чувствовал, как острые лучи режут ему глаза сквозь закрытые веки. Уже засыпая, он вспомнил о присутствии двух посторонних женщин. Должно быть, это Зина и ее дочь Зхур? Они перешептывались с Айни. Омара охватило странное беспокойство. Взгляды трех женщин вызывали у него лихорадку. Этой приглушенной скороговорке не было конца. Какая-то бесконечная канитель! Внезапно колени у него похолодели, но это тут же прошло.

Женщины, повидимому, говорили с опаской. Они тайком наблюдали за ним из глубины комнаты. Омар досадовал на непрошенных гостей. Он надеялся найти в этой комнате покой, а фигуры сидящих здесь женщин вызывали в нем чувство, близкое к ненависти. Какие у них могут быть дела с его матерью? Кто-то заговорил во дворе. Вдруг ему стало невмочь выносить взгляды этих женщин.

Круг света и тишины замкнулся. Свет и тишина были теперь лишь мраком. Это продолжалось какую-нибудь секунду, и он тут же позабыл о своих страданиях. Двор наполнился женщинами, привлеченными атмосферой возбуждения и скандала, неизменно царившей в Большом доме. Голоса смешивались, не сливаясь; разговоры начинались таинственным шепотом, переходившим в неистовые крики, — в этот вечер женщины точно сорвались с цепи. Чем была возмущена эта толпа?