Можган Газирад – Дом на солнечной улице (страница 4)
Я не знала, что баба́ имел в виду под «уткой». Я впервые услышала от него это слово. Ухо у меня жгло зубной пастой Мар-Мар, и мне мучительно хотелось знать, что происходит в небе. Я побежала вверх по спиральной лестнице, а Мар-Мар побежала следом. Лейла и Саба выглянули из своей комнаты на втором этаже.
– Что происходит, Реза? – спросила Лейла.
– Хочешь посмотреть на луну? – сказал Реза.
– Что сегодня не так с луной? – спросила Саба.
– Сами посмотрите.
Мы все пошли за Резой по коридору между его спальней и комнатой теть. Конец коридора от холла второго этажа отделяла узкая дверь. Будучи любопытной девчонкой, я много раз заглядывала в это темное пространство, но кроме полок, полных домашних солений, уксусов, соков и варений, никогда не замечала пути на крышу. Реза пристроил лестницу к стене над полками с соленьями и полез к потолку. Там я впервые увидела на потолке лючок. Столп лунного света осветил кладовую, когда Реза потянул на себя деревянную дверцу. Мелкая белая пыль посыпалась с потолка – будто звездная пыль с запахом извести и штукатурки. Реза поднялся с последней ступеньки лестницы на крышу и исчез в ночном небе. Бесстрашная и быстрая, я следом за ним забралась на две ступеньки, прежде чем Лейла схватила меня под мышки и не дала лезть дальше.
– Коджа?[4] Крыша не для детей, – сказала Лейла.
Я вцепилась в лестницу.
– Но я хочу посмотреть на луну.
– Нет, ты вернешься в гостиную. Там наверху опасно.
– Откуда ты знаешь? Сколько раз ты туда лазила? – упорствовала я.
– Можи! – закричала она. – Ты сейчас же слезешь, или я позову твоего отца.
Она отцепила мои руки от лестницы, но я завыла и заплакала и в истерике бросилась на ледяную мозаичную плитку кладовой. Мар-Мар тоже начала плакать, увидев, как я катаюсь по полу. Реза выглянул из люка и спросил:
– Что там происходит, Лейла? Почему бы тебе не одеть их в куртки и не взять сюда наверх с собой?
Вскоре я уже была в теплой шерстяной курточке и поднималась по лестнице на руках у Сабы. Она была пышной добросердечной тетей, которая не выносила нашего плача. Сквозь слезы и пыль луна сияла, как волшебный светильник. Она была такой яркой, что я протянула руку, чтобы ее коснуться. Во мне жила девочка, которая надеялась, что волшебство сработает и я смогу дотянуться до сияющей луны. Мар-Мар цеплялась за ногу Лейлы возле лестницы, дожидаясь, когда мы вылезем из люка. Крыша была плоской и покрытой гудроном, как и у большинства домов в Тегеране. Края едва поднимались над самой ее поверхностью. Я заерзала на руках Сабы – мне хотелось подойти к краю и посмотреть на город сверху, но она не выпускала моей ладони. Лейла поставила Мар-Мар рядом со мной и тоже крепко взяла ее за руку.
Мар-Мар потянулась ко мне, как часто делала в испуге. Мы уставились на небо и окрестности. Огоньки свечей мерцали на крышах, будто осыпавшиеся с неба звездочки. Издалека мне не было никого видно, но люди скандировали слоганы, которые я не понимала. Их крики превращались в пугающий рев, будто близящуюся грозу.
– Посмотри на луну! Видишь его лицо? – сказал Реза.
– Чье лицо? – спросила Лейла.
– Лицо имама Хомейни. Сегодня ночью по всему Ирану люди видят на луне его лицо. – Он прокричал самый громкий слоган, что я слышала за всю свою жизнь: – Марг бар шах![5]
– Кто такой имам Хомейни, дядя Реза? – спросила я.
– Он лидер нашей революции. Святой человек, – сказал он.
– Он луноликий принц?
– Нет, он божий человек, который избавится от всех принцев и принцесс этой страны и установит новую республику. Хватит двух с половиной тысяч лет монархии в Иране, – сказал он. Он указал на луну. – Смотри, Можи! Видишь его? Его великолепные глаза, его бороду, его тюрбан?
Он продолжил скандировать вместе с невидимыми призрачными соседями, которые кричали те же слова. Лейла и Саба повторяли за ним. Каждый раз, когда они кричали, из их ртов вырывались облачка пара. Они были восторженны и полны счастья, и их чувства плыли по воздуху, разрывая ночь радостными криками. В ту ночь я впервые услышала имя Хомейни. Человек, чье лицо будто бы отображала луна, человек, который кардинально изменит жизни всех иранцев.
Мы стояли на крыше, дрожа от холода, пялясь на луну и отчаянно пытаясь разглядеть лицо Хомейни. Возможно, они видели в центре нос, бороду в нижней части, сверху выемку темного тюрбана и глаза, спрятанные под лохматыми бровями. Может, они все это видели, может, нет. Но я слышала, как они смеются и обсуждают это между лозунгами. Все это время Мар-Мар, крепко прижавшись ко мне, держала меня за руку. Хоть она и была на год младше, терпения у нее было, как у старика. Когда скандирование затихло, она подвинула голову к моему уху и прошептала:
– Можи, я ничего не видела, а ты?
– Я тоже. – Я пожала плечами. – Но, может, мы увидим, когда повзрослеем.
Думаю, не только мы в ту ночь пытались высмотреть на луне лицо. Мы, конечно, не были первым народом, что изобрел этот феномен. Возможно, китайцы видели своих принцев и принцесс в луне, называя их полнолунием полнолуний до нас. Это имя прошло по полным опасностей тропам глубоких расселин и горних высей с востока на запад, было переведено на арабский и стало Бадр аль-Будур. Возможно, арабы не могли в одну прекрасную ночь ни с того ни с сего написать сказки «Тысячи и одной ночи». Они, должно быть, слышали истории от Самарканда до Шираза и Багдада, пока наконец один изобретательный рассказчик не собрал их вместе и не пересказал певучим голосом девушки в отчаянном положении, чтобы те навечно поселились в сердцах и мыслях восточных людей. Возможно, мы были не единственным народом, кто в отчаянье запустил руку в темные глубины колдовства или вознесся в небо, чтобы набросать облик героя на луне. Так работало человеческое воображение.
Шах на лошади
Баба́ рассердило «лунное видение» той ночью. Его не впечатлило, что Реза взял нас на крышу смотреть на – по его словам – такую чушь. Он не стал сразу же высказывать свое недовольство, но, как я узнала позже, еще до рассвета ушел в военную часть и попросил мама́н уехать из дома ака-джуна как можно раньше.
Когда я проснулась тем утром, в Тегеране шел снег. Снежинки собрались в уголках французских окон гостиной, скрадывая прямые углы оконных стекол мягкими белыми изгибами. К завтраку мама́н расстелила на ковре белую скатерть, а сверху положила лепешки наан, сыр ликван и разные сваренные Азрой джемы. Азра села возле самовара, чтобы разливать всем чай. По утрам она редко бывала в хорошем настроении, и то утро не стало исключением. Мама́н выловила несколько целых смокв из вазочки с джемом и положила в мисочку передо мной.
– Намажь на наан-о панир[6] и съешь после чая.
Мне не нравилось, когда мелкие семечки смоквы размазывались по хлебу. Они застревали между зубов, а я терпеть не могла чистить зубы после завтрака. Я откусила хлеба с сыром, отказываясь добавлять смоквы.
Она разрезала пару пополам и сказала:
– Надо съесть, Можи. Это полезно для здоровья.
На ней была сапфировая рубашка-дашики – подарок, который ака-джун привез из Мекки. Она не отрывала от меня взгляда ореховых глаз в ожидании, когда я проглочу инжир.
Я подняла половинку за хвостик и сказала:
– Но я уже наелась, мама́н. У меня уже живот болит. – Мама́н покачала головой. Ничего не оставалось, кроме как засунуть оплывшую полусферу в рот.
– Ты разбаловала девчонок, будто они шахские дочери из Мраморного дворца! – проворчала Азра.
Мама́н бросила быстрый взгляд на Азру и впихнула другую половинку мне в рот.
– Они просто привередливы в еде. Никак особенно я их не воспитывала.
– Не вредничай, Можи. Нужно доесть инжир, – сказала Лейла. Моей прямолинейной тете было семнадцать, и она только заканчивала старшую школу. В ее блестящих кудрявых волосах виднелись всполохи карамели. Она была обладательницей самой бледной кожи среди всех сестер и почти всегда носила брюки, которые прикрывали лодыжки и скрывали худое тело. Она внимательно следила за волнениями в стране и не боялась высказывать свое мнение мужчинам в доме. Хотя ака-джун никогда сам не ходил в школу, он хотел, чтобы дочери получили высшее образование и поддерживал их решение поступить в университет. Среди его дочерей Лейла была самой амбициозной и хотела стать врачом. Она усердно училась, чтобы подготовиться к экзамену в медицинский следующим летом.
– Люди из разных городов сообщают, что видели лицо аятоллы Хомейни на луне. – Лейла перевернула страницу утренней газеты, чтобы продолжить чтение статьи с главной страницы.
– Лейла-джан, неужто в газете нет ничего получше? – спросила мама́н.
– Есть, – сказала Лейла, складывая газету, – но неужто вы не хотите знать, что творится в стране?
– Конечно, хочу, – сказала мама́н, – но это не новости. Это ложь, постыдный трюк для эксплуатации чистой привязанности народа.
Саба бросила на мама́н быстрый взгляд, но ничего не сказала. Она была на год младше Лейлы, держалась сдержанно и редко присоединялась к жарким политическим спорам. А вот подобрать к своим макси-юбкам красивые серьги она никогда не упускала возможности, даже в ленивые летние деньки.