Можган Газирад – Дом на солнечной улице (страница 12)

Мама́н села и бросила сумку в угол.

– Они больше не записывают на выдачу виз.

Ака-джун сложил газету и спросил:

– В каком смысле?

– Посольство практически закрыто. Они не предоставляют консульские услуги ни для кого, кроме американских граждан.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Лейла.

Мама́н пожала плечами и потерла глаза ладонями. Под глазами появились темные круги. Она бросила взгляд на Азру и сказала:

– У нас нет чая, Азра-джан?

Азра опустила полусвязанный свитер на колени и сказала:

– У меня до сих пор в голове не укладывается мысль, что твой муж в таком возрасте поехал учиться в Америку!

– Хватит уже! – сказала она. – Как бы мне хотелось, чтобы все вы перестали его критиковать в этом доме.

– Я принесу чай, – сказала Лейла.

– Она устала, Азра. Зачем ты ее заводишь? – сказал ака-джун после того, как Лейла вышла из комнаты.

– Что она будет делать с детьми? – сказала Азра. – Им нужен отец.

– Он не умер, – сказал ака-джун, – он жив. Мы найдем способ помочь им добраться до Америки. Иншалла.

Мар-Мар подбежала к мама́н и всунула ей вязаную шаль.

– Я сама сделала все стежки. Видишь, какая она длинная.

Мама́н поцеловала Мар-Мар в макушку и взяла свисающую со спиц шаль.

– Очень аккуратно, азизам. Все стежки выглядят одинаково.

Я взяла пряжу Мар-Мар из корзинки и стала сматывать ее, следуя за ведущей к мама́н нитью.

– Как мы доберемся до папы? – спросила я.

Она взяла у меня клубок и сказала:

– Посмотрим. Ты закончила с домашним заданием?

– Да, мама́н.

Лейла вернулась с серебряным подносом и предложила всем чай. Азра сложила спицы обратно в корзину и выбрала для мамы несколько стручков фасоли. Она схватила мисочку с цветочной солью, раскрошила высушенные лепестки и посыпала ими фасоль. Она поставила тарелку перед мамой и сказала:

– Поешь. Ты умираешь от голода.

В ту ночь мама́н не пришла спать в гостевую спальню. Она долго сидела на стволе финикового дерева и курила. Слабый ветерок тревожил тени листьев на ней. Широкие листья скрывали ее лицо от лунного света, и я не могла понять, глотает ли она слезы или неотрывно смотрит на небо. Круглый ободок чаши фонтана посверкивал в лунном свете, и время от времени квакали лягушки, разбивая звенящую тишину ночи. Я услышала шарканье тапок ака-джуна по плитке. Его, как и всех нас, мучила бессонница. Он прошел к финиковому дереву и встал рядом с мамой, опершись рукой о толстый ствол. Мама́н раздавила ногой сигарету и встала. Они какое-то время говорили шепотом, а затем ака-джун обнял мама́н и погладил по волосам. Мне хотелось выбежать в сад и втиснуться между ними. Как я желала спрятать лицо в длинной маминой юбке и избавиться от давящей грусти, что была на сердце от сегодняшних плохих новостей. Но я боялась разрушить их мгновение и знала – мама́н будет ругаться, что я слежу за ней вместо того, чтобы лечь пораньше в преддверии учебного дня.

На следующее утро за завтраком ака-джун заявил, что вывезет нас из страны.

– Дело с посольством нешуточное, но мы можем поехать за визой в Германию, в Англию, даже в Грецию, – сказал он, прихлебывая чай.

– Хода омрет беде, – сказала Азра, хваля ака-джуна за его решение.

– Куда вы поедете? – с удивлением спросила Лейла.

– В Германию. Сперва поедем в Германию, – сказала мама́н.

– Когда вы это успели решить? – спросила Лейла.

– Мы говорили вчера ночью. Политическая ситуация становится сложнее день ото дня, – сказал ака-джун.

– Я вчера читала в газете комментарии Хомейни, – сказала Лейла. – Он говорил об исламском учении для женщин. Я боюсь, нам больше не будет разрешено поступать в университеты. – Она поставила свой чайный стакан на блюдце и сложила руки на коленях. – Я думала на днях пойти с тобой в посольство, – сказала она мама́н, – но теперь… можно мне поехать с вами?

Мама́н какое-то время смотрела на нее с открытым ртом, не до конца понимая, что Лейла имеет в виду.

– Ты хочешь поехать в Америку?

– Да. Я хочу учиться в Америке, – сказала Лейла.

Все смолкли. Только Мар-Мар стучала ложкой о стакан, размешивая чай.

– Мой последний экзамен через два дня. Я получу аттестат через пару недель, – сказала Лейла.

Ака-джун глубоко вздохнул. Он разгладил кустистые брови пальцами и бросил взгляд на дрожащие на утреннем ветру смоковницы. Настало время собирать спелые смоквы.

– И давно ты это надумала?

– Я мечтаю об этом какое-то время… но теперь, когда ситуация каждый день становится все хуже… я хочу поступить в университет. Я хочу учиться на врача.

– Секте танхайи, дохтарам[15].

– Я знаю, что это трудно. – Она замолчала.

Азра закрыла лицо руками и покачала головой. Ей не нравилось, что баба́ уехал в Америку и оставил нас дома, разделив семью. Каково ей было принять решение Лейлы уехать? Саба с печальным выражением на лице смотрела на Лейлу. Я видела, что на глаза у нее набегают слезы. Они выросли вместе и всю свою жизнь делили одну спальню.

– Почему нет? – сказала мама́н. – Она может поехать с нами, и мы вместе подадимся на визу. Ака-джун, так я покупаю пять билетов до Франкфурта?

Мама́н сложила наши вещи в шесть огромных чемоданов, а бо́льшую часть мебели переместила в подвал. Нашу квартиру она сдала паре с младенцем, а ака-джуна попросила взять на себя старых и новых жильцов. Каждый день мы становились все ближе к баба́, и ожидание встречи вызывало в моем сердце восторг. В те дни ничто не могло меня обрадовать больше, чем путешествие с ака-джуном. Мой любимый ака-джун, серебристый голос «Тысяча и одной ночи», загадочный путешественник по морю и песку, собирался взять нас в страну чудес. Он читал нам «Синдбада-морехода», и я гадала, специально ли он выбрал эту сказку. Он рисовал нам яркие картины Руха, гигантской птицы с длинным сверкающим хвостом, что жила на загадочной вершине и скармливала чудовищную добычу своим птенцам. Он рассказывал нам, как Синдбад привязал себя к ноге Руха и пролетел над Долиной Тысячи Змей. Я представляла, как мы летим над опасными долинами, чтобы добраться к баба́. Ака-джун был спасителем, который развернет тюрбан и привяжет своих девочек к гигантской птице. Спасет ли он нас от падения в открытые пасти голодных змей? Конечно, спасет. Сафар больше не был рискованным шагом, если в путешествии с нами был ака-джун.

В самолете я представляла, что сижу на крыльях Руха между Мар-Мар и ака-джуном – мама́н с Лейлой позади – и парю в облаках. Стюардессы выглядели очаровательно в темно-синих костюмах и шляпках-таблетках, с оранжевыми шарфиками на шеях и маленькими платочками в передних карманах пиджаков. Они рассыпали любезные улыбки по рядам, а нам принесли паззл с Эйрбасом А300 «Люфтганзы», раскраску и коробку с шестью скорбными карандашиками, которую я хранила потом долгие годы. Ака-джуна никогда не интересовало, что я ем. Мама́н была занята беседой с Лейлой в ряду позади нас и не следила за мной во время обеда. Я съела пасту в сливочном соусе, а жесткую курицу спрятала в смятую салфетку. Мы глядели в овальное окно самолета и дивились восхитительными видами Земли, каких никогда не видели прежде. Высокие цепи Эльбурса сливались с отмелями Черного моря, а когда появились квадратные заплатки зеленой земли, ака-джун сообщил:

– Мы над Европой. Ждать недолго.

Мюнхен – первый иностранный город, который я помню четко. Мы прибыли туда ночным поездом из Франкфурта, и бо́льшая часть путешествия скрыта туманом. Я была измотана путешествием и разницей во времени и почти спала. Ака-джун много раз бывал в Германии и с Мюнхеном был знаком лучше, чем с любым другим городом в этой стране. Он немного говорил по-немецки и потому с уверенностью и непринужденностью мог ездить на метро. Мы приехали с утра и пешком отправились в отель неподалеку от Мариенплац – старой городской площади Мюнхена. Мама́н позвонила в американское консульство, едва мы заселились, и ей назначили встречу на следующий день.

Следующим утром они с Лейлой отправились в консульство, а нас ака-джун после завтрака повел на Мариенплац. Стоял облачный июньский день, и многие пришли в Старый город. Район был окружен высокими зданиями странной архитектуры, какой я никогда не видела в Тегеране – разве что в страшных фильмах. Я впервые столкнулась с западным городом и его готическими зданиями. На мощеных улицах не было машин, и люди спокойно переходили дорогу. В магазинах были ряды полок со свежим хлебом, сыром и фруктами. Названия магазинов были написаны над дверями слева направо, совсем иначе, чем вывески на фарси в Тегеране. Хоть я и не знала немецкий алфавит, я обратила внимание на отчетливую индивидуальность букв в словах. В фарси буквы алфавита перетекали одна в другую, чтобы составить слова, и ни одна из букв не сохраняла свою индивидуальную форму.

Ака-джун купил на рынке несколько красных яблок, большую буханку белого хлеба и тускло-желтый сыр бергкезе. Мы расселись на бетонной мостовой перед великолепным зданием Новой ратуши и пообедали, наслаждаясь звоном курантов, когда огромные часы на башне отбили одиннадцать. На бледно-зеленом, покрытом патиной балконе под часами вокруг королевской четы начали танцевать фигурки с цветными флагами в руках. Колокола продолжали звенеть несколько минут на протяжении танца, и люди делали фото танцующих фигурок. Хоть мне и понравилось представление и прогулка с ака-джуном и Мар-Мар, я переживала за мама́н и гадала, удалось ли ей получить визу.