Мойзес Наим – Два шпиона в Каракасе (страница 94)

На том их разговор и закончился. Уотсон какое-то время еще пытался разгадать его тайный смысл. Потом попросил о срочной встрече с руководством ЦРУ, а также с людьми из Пентагона и Госдепартамента. Тем временем Эва, несмотря на поздний час, позвонила Брендану Хэтчу и повторила ему то же самое. Она попросила его об одолжении: пусть он донесет полученную от нее информацию до директора ЦРУ и до своего друга, президента Соединенных Штатов.

Последующие дни были очень напряженными для всех. Иван и Кристина сошли с корабля на берег и оказались на территории какого-то странного колумбийско-венесуэльского анклава, в безлюдной и красивейшей бухте Гвинеи-Бисау. Вне всякого сомнения, Прану было чем гордиться, ведь это он разработал весь этот план и начал использовать “африканский путь” в своих целях. Сотни завербованных им колумбийцев и венесуэльцев поселились в Гвинее-Бисау и трудились в поте лица, помогая расширить преступный бизнес.

Сам Пран, предвидя изменения правительственного курса, прикидывал, какие последствия это может иметь для его многомиллионного дела. В конце концов он решил инсценировать собственную смерть и сбежать в Европу. Оттуда он будет продолжать руководить своим венесуэльским картелем и завоевывать новые территории и новые рынки.

– Лучше перебраться в Монако, – предлагал ему Вилли Гарсиа, единственный из доверенных людей, которого он собирался взять с собой.

Иван и Кристина сидели в простом, но чудесном домике у реки, угощались лепешками арепас и меренгами, слушали вальенато[39] и разговаривали, разговаривали и снова разговаривали. Они рассказали друг другу все. И наконец поверили друг другу. Их больше не волновали ни секретные задания, ни рискованная игра, где на карту ставились интересы родной страны. Они больше не хотели отдавать жизнь, служа своим правительствам, не хотели приносить в жертву все, что им дорого. Они любили друг друга. Просто любили, как бы невероятно это ни выглядело.

В Вашингтоне Оливеру Уотсону и сенатору Хэтчу удалось несколько охладить пыл руководителей ЦРУ и других американских разведывательных организаций, поначалу настроенных очень решительно и желавших сразу же ликвидировать обоих шпионов вместе с их секретами.

Но Кристина знала правила этой игры и научилась хорошо в нее играть. Она наняла в Вашингтоне знаменитого и очень жесткого адвоката, чтобы он провел с правительством переговоры об условиях, на которых оба шпиона сдадутся властям. Им должны были гарантировать безопасность, а Ивану еще и предоставить политическое убежище.

Несколько недель спустя два маленьких частных самолета приземлились на тайном аэродроме, расположенном совсем близко от деревни, где все это время жили Иван с Кристиной. Самолеты принадлежали ЦРУ. Пилоты и прилетевшие на самолетах четверо агентов сообщили, что их начальство приняло такое решение: из соображений безопасности Иван и Кристина полетят по отдельности.

Новость пару удивила, но пилоты очень спешили снова подняться в воздух – прежде чем разыграется буря, которая сделает полет невозможным. Кроме того, Иван и Кристина верили в те договоренности, к которым удалось прийти с руководством ЦРУ и прочими высокими лицами из Вашингтона. Таким образом, подгоняемые пилотами и успокоенные присутствием сотрудников Управления, они наскоро простились, успев лишь обняться и быстро поцеловаться. Им казалось, что в самое ближайшее время они снова будут вместе. И уже навсегда.

Самолет Кристины взлетел первым. Пилот сообщил пассажирке, что они возвратятся на авиабазу Эндрюс, расположенную недалеко от Вашингтона, и что полет будет продолжаться восемь часов сорок три минуты.

Иван поднялся во второй самолет и, прежде чем занять свое кресло, поинтересовался у летчика, куда они направляются. Тот извинился и объяснил, что ему запрещено отвечать на подобные вопросы, но пассажиру не о чем беспокоиться. Пусть усаживается и наслаждается полетом.

Путешествие Кристины продолжалось ровно столько, сколько обещал пилот, и они приземлились на военном аэродроме, хорошо ей знакомом, так как за годы работы в ЦРУ она часто им пользовалась. Как только самолет остановился, Кристина увидела через иллюминатор, что его сразу окружили восемь бронированных фургонов, в которых прибыла большая группа хорошо вооруженных людей. Спустившись по трапу, она поняла, что никого из них не знает. Никто не сказал ей ни слова. Потом ей предложили занять заднее сиденье в одном из фургонов, и как только она села, все машины рванули с места и на бешеной скорости куда-то помчались.

Через несколько минут она обратилась к трем мужчинам, сидевшим в той же машине, и спросила, где Иван, где Уотсон и другие ее коллеги.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, миссис, – холодно ответил тот, что выглядел здесь главным.

За все оставшееся время пути ни один из них не открыл больше рта. После двух часов езды по каким-то сельским дорогам машины свернули с шоссе и двинулись через огромное поле, засеянное кукурузой. Проехав еще несколько километров по узкой грунтовой дороге, они оказались у поросшего лесом холма. Потом, никуда не сворачивая, миновали три контрольно-пропускных пункта и наконец подкатили к большому дому, который выглядел очень солидно, хотя и отличался строгой архитектурой. Кристина заметила, что за главным домом расположены две постройки, похожие на коробки, обе без окон. Крыша одного из домов-коробок была усеяна антеннами. Повсюду она видела вооруженных охранников.

Вышедшую из фургона Кристину встретила любезная, но державшаяся очень сухо женщина лет шестидесяти, которая представилась, назвав себя Ритой Фергюсон. Она исполнила ритуал вежливости, сказав: “Добро пожаловать в нашу усадьбу”, – и проводила Кристину в комнату, отведенную ей на время пребывания здесь. Потом предложила отдохнуть и сообщила, что через час будет ждать ее в столовой, где подадут ужин. И еще посоветовала после еды лечь пораньше в постель и постараться выспаться, поскольку “завтра начнутся беседы и очень важно, чтобы вы успели как следует отдохнуть”.

Кристина прекрасно понимала, что имела в виду Рита и что за “беседы” ее ждут. На самом деле она и сама не раз участвовала в подобных. Но всегда сидела по другую сторону стола. Речь шла о напряженных, скрупулезных и повторяющихся допросах, которым команда специалистов подвергает человека, владеющего конфиденциальной и чрезвычайно важной для ЦРУ информацией.

Страшно раздосадованная Кристина ответила, что не будет принимать участия ни в каких “беседах”, пока ей не разрешат сделать несколько телефонных звонков и пока ей не сообщат, где сейчас находится Иван Ринкон.

– Как пожелаешь, Кристина. Ты человек опытный и знаешь, о чем идет речь. Можешь сколько угодно отказываться от сотрудничества с нами, но в результате лишь продлишь на это время срок своего пребывания здесь. Весь процесс может оказаться простым и быстрым. Ты расскажешь все, что тебе известно, и сразу же выйдешь на волю, чтобы начать новую жизнь. И вряд ли стоит объяснять, что тебе будут запрещены любые контакты с внешним миром, пока не завершатся эти самые “беседы”.

Кристина не скрывала своего бешенства:

– Мой адвокат ждет звонка от меня и, если не дождется, сделает ряд публичных заявлений, которые могут скомпрометировать всю эту операцию и выставят вас в смешном виде, вот и все. Кроме того, мы пришли к конкретным договоренностям и компромиссам с Оливером Уотсоном и сенатором Хэтчем.

Рита Фергюсон несколько секунд смотрела ей в глаза, а потом очень тихо и спокойно сказала:

– Наша договоренность с тобой остается в силе, и свою часть мы намерены выполнить. Но только после того, как ты выполнишь свою и все расскажешь. А что касается твоего адвоката, то можешь не волноваться: он знает, что ты у нас. А то, что вы с ним успели затеять, мы уже отменили. Он не предпримет ничего, пока ты не позвонишь ему, после того как твои здешние дела завершатся и тебя отпустят.

Как ни была возмущена Кристина, она понимала, что женщина права. Тем не менее заявила, что ужинать не станет, а примет душ и ляжет спать.

– Но сначала я хочу задать тебе вопрос, на который очень прошу ответить. – Она говорила с тревогой, которую ей не удавалось скрыть. – Где Иван Ринкон?

Рита задумалась, а потом сказала:

– Могу лишь сообщить, что он добрался до места благополучно и завтра с ним тоже начнут работать.

– Но где? Где его держат?

– В Гуантанамо[40], – ответила Рита и тотчас повернулась к ней спиной и пошла по коридору.

Заснуть Кристина так и не смогла. Новые и очень реальные кошмарные видения прибавились к тем, что никогда ее не отпускали. Получившийся в итоге коктейль делал сон совершенно невозможным.

На следующее утро она встала измученная, но настроенная очень решительно: она во всем пойдет им навстречу и сделает все от нее зависящее, чтобы как можно скорее покончить с этой неизбежной процедурой. “Тебе нечего скрывать, да ты и не хочешь ничего скрывать”, – повторяла она, стараясь приободриться. Кристина убедила себя в том, что ее освобождение зависит от того, насколько полно она отчитается обо всем, что сделала, что обнаружила, чему научилась и что пережила в Венесуэле. Она будет предельно откровенной и ничего не утаит. Главное, разумеется, вести себя так, чтобы ей поверили. Она надеялась, что по мере того, как допрашивающие будут убеждаться в ее решении ничего не скрывать, разговор пойдет легче. А так как она проявит очевидную готовность к сотрудничеству, вся эта канитель, по ее расчетам, продлится не более двух недель. А потом они вновь встретятся с Иваном, чтобы вместе начать новую жизнь. И в первые дни эта надежда помогала ей выдержать долгие допросы. Но расчеты Кристины оказались неверными. Она, хоть и была опытной разведчицей, на сей раз ошиблась. Прошло два месяца, а ее все еще продолжали допрашивать. И она по-прежнему ничего не знала про Ивана. Да и про всех остальных тоже. Семь дней в неделю Кристина часами сидела в ледяном зале для совещаний, оборудованном зеркалами, магнитофонами и телемониторами. На столах лежали папки с документами и фотографии. Имелся в зале и непременный детектор лжи. Кристина шаг за шагом восстанавливала свою жизнь в Венесуэле. Работали с ней разные команды, сменявшие одна другую. Эти люди всегда являлись свежими и отдохнувшими, а она чувствовала себя с каждым разом все более измученной. Кристина потеряла несколько килограммов, и выражение тоски накрепко прилипло к ее лицу. А еще ей все это до тошноты надоело: ее заставляли по многу раз возвращаться к одной и той же ситуации, старались поймать на противоречиях, на любой оговорке или на том, что очередной ответ будет хотя бы минимально отличаться от ста предыдущих. Порой она совсем падала духом и чувствовала безнадежность своего положения, но умела быстро взять себя в руки, потому что нутром чуяла: дело движется к концу. Ей больше нечего было сказать, больше не в чем было признаться. Кроме того, восстанавливая во время допросов всю свою жизнь в Венесуэле, Кристина, естественно, восстанавливала также историю своих отношений с Иваном. Вернее сказать, с Маурисио. Или… с кем? В которого из двух она влюбилась? Но тут же, разумеется, возникал аналогичный вопрос: а в которую из двух женщин влюбился он? В нее или в Эву? Бесконечное повторение их истории превратилось для Кристины в своего рода препарирование их любви. О каком Иване, кстати сказать, она вела речь? Как они оба могли столько времени обманывать друг друга, и так ловко обманывать? Понятное дело, что лгали они только потому, что таковы были требования их службы. А вдруг ложь и привычка лгать формирует своего рода зависимость? Смогут ли они жить вместе, отказавшись от нее? Смогут ли когда-нибудь начать безоглядно доверять друг другу? Кроме того, она чувствовала, что хорошо знает Маурисио, но гораздо хуже – Ивана, хотя, думая об этом, отгоняла подобные мысли и напоминала себе, что Маурисио и Иван – один и тот же человек. Или нет?