Мотя Губина – Его маленькая Кнопка (страница 3)

— Нормально, — с усмешкой посматриваю на маму. Они что, сегодня, сговорились?

— «Нормально» — это на четыре? — он приподнимает бровь. — Юля, ты же знаешь, что тебе нужно хорошо учиться. Главное — голова. Ты же не хочешь всю жизнь быть как эти… Что перед камерой скачут или мяч по полю бесцельно гоняют.

— Папа прав, милая, — подхватывает мама, ставя передо мной тарелку с картошкой. — Ты у нас умница, но если не будешь стараться, то как поступишь на экономический?

— Может, я и не хочу на экономиста, — бормочу я, ковыряя вилкой в еде. Нет, я люблю математику и сама собиралась поступать, но постоянное напоминание об этом немного напрягает.

— А что ты хочешь? — папа складывает руки на груди. — Заниматься ерундой или остаться без высшего?

— Я и не говорю, что хочу быть блоггером или спортсменкой! Просто… может, есть другие варианты?

— Другие варианты? — мама вздыхает. — Юлечка, мы же не просто так тебе это говорим. Экономическое образование — это стабильность, престиж, хорошая зарплата. Ты же не хочешь потом перебиваться с хлеба на воду?

— Не хочу, — вздыхаю послушно. — Просто, хотелось бы найти профессию интересную…

— В жизни не всё должно быть интересно, — твёрдо говорит папа. — Иногда нужно просто делать то, что правильно. А правильно — это думать о будущем.

Я молчу, чувствуя, как внутри закипает протест, но не нахожу слов, чтобы возразить. Они же правда хотят для меня лучшего. Просто их «лучшее» кажется мне каким-то… навязанным, хоть и с любовью.

В этот момент раздаётся звук открываемого замка на двери, а потом она резко распахивается. Еще даже не смотря, я сразу узнаю Серёгу. И верно — в прихожую вваливается мой брат, весь какой-то помятый и взъерошенный. Его обычно аккуратно уложенные волосы сейчас торчат в разные стороны, будто он всю дорогу домой ехал, высунув голову в окно машины. В одной руке — ключи, в другой — смартфон, в который он яростно тычет пальцем, одновременно пытаясь прожечь экран взглядом.

— Всё, — он швыряет ключи на тумбу так, что они со звоном скатываются на пол, — я её официально убиваю. Сегодня. Сейчас. Без предупреждения.

— Свадьбу отменишь? — ахает мама.

Тот удивляется.

— Отменю? С чего это? Нет, я просто её своими руками задушу!

Он срывает куртку одним резким движением и кидает её на крючок, промахиваясь три раза подряд. Наконец, бросив куртку наугад, он поворачивается к нам. Его лицо — смесь ярости и беспомощности — заставляет меня фыркнуть.

— Он опять с Катей разругался? — спрашиваю, залезая на стул и воровато хватая кусочек хрустящей картошки с края тарелки.

— А когда они не ругаются? — папа фыркает. — Но это нормально. Любовь, она как маринад, — чем дольше киснет, тем вкуснее потом.

— Миша, ну что за сравнения! — мама всеми силами пытается выглядеть сочувствующей, но брат даже не замечает её страданий. — Серёж, что такое? Опять не смогли выбрать кольца?

— Нет! — Серёжа делает такой жест руками, будто пытается разорвать невидимый шар перед собой. — На этот раз всё гораздо хуже. Торт! Она хочет трёхъярусный, но… — он делает драматическую паузу, — без сахара. Без глютена. И без этой, как она говорит, «противной мастики». И чтобы фигурки жениха и невесты были не пластиковые, а съедобные, но не из марципана, потому что он, цитата: «как пластилин».

Я закатываю глаза, а папа невозмутимо замечает:

— Ну так предложи слепить их из глины и покрасить пищевым красителем.

Сергей замирает на секунду, потом медленно поворачивается к отцу.

— Я… Я уже это предложил.

На кухне воцаряется молчание.

— Ты… что сделал? — переспрашиваю его, еле-еле удерживаясь от того, чтобы не захохотать. — Совсем ку-ку, да?

Сначала он смотрит на меня непонимающе, а потом разводит руками, словно говоря: «А что такого?» И тут мы все, включая самого Серёгу, разражаемся смехом.

— Ладно, иди ешь, — мама треплет его по плечу, пытаясь скрыть улыбку, чтобы не дай Бог не показать, что над ним, таким взрослым и умным, кто-то смеётся. — Потом разберёшься. Может, Катя ещё передумает.

— Она? Передумает? — Серёга плюхается на стул рядом со мной и хватает кусок хлеба, который тут же запихивает в огромный рот. — Ты её не знаешь, мам. Вчера она три часа выбирала оттенок белого для свадебных конвертов. Три часа! «Это не белый, это яичная скорлупа! А это уже слоновая кость!»

Ужин проходит в привычных шутках, подколах и тёплых разговорах. Мама расспрашивает про школу, папа рассказывает анекдоты, Серёга периодически вздыхает и бормочет что-то вроде: «Ну почему она не может просто выбрать белое платье и всё?» Я смеюсь, киваю, даже рассказываю про новенького. Ну… совсем немного…

Но потом…

Потом я закрываю дверь своей комнаты, и тишина накрывает меня, как тяжёлое одеяло.

Сажусь на подоконник, прижав колени к груди, и смотрю в окно, где за стеклом медленно гаснут огни соседних домов.

Вот оно — это странное чувство.

У меня хорошая семья. Любящая, шумная, настоящая. Мама, которая всегда обнимет. Папа, который всегда защитит. Да, они иногда перегибают палку с учёбой, но ведь потому что любят, правда? А ещё, у меня есть брат, который, даже если злится на весь мир, для меня остаётся тем самым Серёжкой, таскавшим меня в детстве на плечах. Он, конечно, тот ещё балбес, но родной.

Но…

Но когда в школе раздаётся звонок с урока, то мне не к кому повернуться и сказать: «Пошли?» Когда все болтают о вечеринках и тусовках, я иду домой. Даже Зубова, та ещё сплетница, всегда окружена подружками. А я… я просто ботаник… И друзей нет. Не потому, что я зануда, а просто потому что… ну сложно это — подойти и начать говорить. А о чём? Кто бы знал…

Хотелось бы иметь друга или подругу. Не того, кто просто поздоровается в коридоре. А того, кто поймёт мой сарказм, не обидится на колкости, не испугается моего едкого языка. Того, кто будет смеяться со мной, а не надо мной.

Я вздыхаю, тычась лбом в холодное стекло.

— Блин…

За стеной папа что-то громко рассказывает, мама смеётся, Серёжка спорит с Катькой по телефону — жизнь кипит…

Я, конечно, могу к ним присоединиться, но с каждым днём ощущаю, что хочу начать изучать этот большой мир вокруг. Но боюсь.

Ужасно боюсь…

Глава 3

«Гроза»

На следующее утро я вжимаю голову в плечи, протискиваясь через шумную толпу одноклассников в коридоре. В руках — мой потрёпанный томик «Грозы», наспех перечитанный утром. Но мысли не о пьесе.

Ноги сами несут меня к кабинету литературы, а глаза предательски пробегаются по одноклассникам и выискивают… кого? Об этом даже думать не хочется, потому что ответ мне не нравится.

Новенький сидит за нашей партой, развалившись с видом полного безразличия, но крепкие пальцы нервно барабанят по крышке стола, а кадык на мощной шее ходит взад-вперёд, выдавая внутреннее напряжение. Неожиданное облегчение при виде его разливается по груди, удивляя и одновременно пугая. Я тут же злюсь на саму себя.

— Кнопочкина, вы с нами? — голос учительницы литературы выдёргивает меня из мыслей.

— Конечно, — автоматически отвечаю, плюхаясь на место.

— Замечательно, — кивает Лидия Михайловна. — Марков, не надо есть кактус, он и так еле жив!

— За кого вы меня принимаете⁈ — оскорбился Костян, падая за парту и скаля обезьяньи зубы. — Я его ещё в том году попробовал, и мы не подружились.

— Очень рада, что ты извлекаешь жизненные уроки, — усмехнулась учительница, а потом громко осведомилась у всего класса: — Тихо! У нас тут обсуждение пьесы Островского. Итак, кто мне расскажет, как повлияло на Бориса то, что его бросил дядя?

Большая часть парней начинает усиленно делать вид, что их интересует погода за окном, а Стасенька, сидящая на первой парте, моментально вздёргивает вверх руку, второй поправляя на носу очки.

— Из-за того, что с Борисом случилось, он не может теперь контролировать свою жизнь и бороться до конца. Мне его жаль…

Я хмурюсь и поднимаю руку, не давая однокласснице договорить.

— Кнопочкина? У тебя есть другое мнение? — Лидия Михайловна предвкушающе улыбается. Она обожает дискуссии на своих уроках.

— Борис слаб, — начинаю я твёрдо. — Он сам говорит, что «загнан, забит». Но разве это оправдание? Его дядя оставил без поддержки, да. Но вместо того, чтобы бороться, Борис выбирает путь наименьшего сопротивления — влюбляется в замужнюю женщину, зная, чем это грозит.

В классе тишина. Учительница согласно кивает, но тут…

— Не совсем так, — раздаётся голос Егора. Он не кричит, но в его обычно спокойном тоне появляется лёгкая жёсткость. — Разве можно назвать слабостью то, что человек, которого годами ломали, всё ещё способен на искренние чувства?

Я поворачиваюсь к нему, удивлённая. Его пальцы слегка постукивают по парте, но лицо остаётся невозмутимым.

— Дикой — последняя мразь, — продолжает он, чуть снизив голос. — Держал племянника в чёрном теле, вышвырнул, когда тот стал не нужен. А Борис… Он хотя бы попытался быть честным. Пусть неудачно, но попытался.

Лидия Михайловна поднимает бровь.

— Интересная точка зрения, Егор. Но разве его поступки не привели к трагедии?

Он на секунду задумывается, потом пожимает плечами.

— Да. Но осуждать надо того, кто создал условия для этой трагедии. Не жертву.