Моше Маковский – Простые вещи (страница 3)

Степан Аркадьевич, бывший директор крупного завода, человек властный и язвительный, и в жизни не упускал случая столкнуть детей лбами, наслаждаясь их соперничеством. Было бы наивно полагать, что после смерти он изменит своим привычкам.

Через неделю они собрались в его кабинете у нотариуса – пожилого человека в очках, который был другом и доверенным лицом покойного. Воздух был пропитан запахом кожи, дорогого табака и старых книг – запахом отцовской власти.

Нотариус прокашлялся и начал зачитывать последнюю волю. Дача отходила Ольге, «в благодарность за дочерний уход и терпение». Гараж с ветхой «Волгой» – Дмитрию, «в память о наших мужских разговорах». Небольшой денежный вклад – поровну внукам, на учебу. Все затаили дыхание. Главный актив – четырехкомнатная квартира в самом центре города, «сталинка» с высокими потолками и дубовым паркетом – еще не был упомянут.

– Что касается квартиры по адресу улица Ленина, дом семь, – продолжил нотариус, подняв глаза поверх очков, – то ее, а также все находящееся в ней имущество, я завещаю троим моим детям: Виктору, Ольге и Дмитрию. В равных долях.

Виктор едва заметно кивнул, его лицо выражало удовлетворение. Дмитрий облегченно выдохнул. Ольга оставалась напряженной.

– Однако, – нотариус сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом, – имеется одно условие. Вступает в силу запрет на любые операции с данной недвижимостью – продажа, обмен, дарение – сроком на один год со дня моей смерти. Любые действия возможны только по истечении этого срока и при единогласном письменном согласии всех трех наследников.

В кабинете повисла тишина, густая, как отцовский сигарный дым. Игра началась. Старый лис и из могилы расставил им ловушку, заперев их в одной клетке и бросив внутрь кусок мяса. Он не оставил им наследство. Он оставил им поле боя.

Первый залп прозвучал тем же вечером, в осиротевшей квартире, куда они съехались якобы для того, чтобы решить, «как быть дальше».

– Все очевидно, – начал Виктор, расхаживая по гостиной с уверенностью нового хозяина. – Через год квартиру нужно продавать. Рынок сейчас на пике. Разделим деньги, и каждый решит свои проблемы. Я готов даже взять на себя оформление, чтобы избавить вас от хлопот.

– Продавать? – Дмитрий вскинул голову. Его лицо, обычно мягкое, стало упрямым. – Ты так просто говоришь… Тут наше детство прошло, каждая трещина в паркете – воспоминание. Отец бы не хотел, чтобы мы все разбазарили.

– Отец хотел, чтобы мы не перегрызлись, как собаки, в чем я лично уже сомневаюсь, – отрезал Виктор. – И перестань прикрываться сантиментами. Тебе просто нужны деньги не меньше, чем мне, только признаться в этом не хватает духа. Твоя музыкальная школа приносит копейки, а у тебя сын-студент.

– А тебе, конечно, не нужны, – язвительно вставила Ольга, до этого молчавшая в углу. – У тебя же свой «бизнес», нефтяная скважина в каждой тумбочке. Только вот машина у тебя в кредите, я знаю. И дача твоя в Подмосковье – тоже. Отец все знал.

Виктор побагровел.

– А ты, я смотрю, хорошо поработала в последние годы! Нашептывала старику в уши, обрабатывала. Думала, он тебе одной все отпишет? Не вышло! Получила свою дачу – вот и радуйся.

Это было то самое слово. Спусковой крючок.

– Дачу? – голос Ольги зазвенел от сдерживаемых годами слез. – Эту развалюху с протекающей крышей? Это плата за пять лет моей жизни? За то, что я меняла ему памперсы, пока вы строили свои карьеры и растили своих детей? За то, что я слушала его старческие придирки и видела, как он угасает, одна? Где вы были? Ты, Витя, звонил раз в месяц, чтобы спросить, не пора ли оформлять опекунство! А ты, Дима, забегал на полчаса, чтобы стрельнуть денег до зарплаты! Я здесь жила, я здесь буду жить! И я ничего продавать не буду. Это моя квартира! Я ее заслужила!

С этого момента хрупкое перемирие рухнуло. Квартира превратилась в осажденную крепость. Ольга, осознав свою власть – без ее подписи братья ничего не могли сделать, – стала в ней полновластной хозяйкой. Она сменила замки. Братья, в свою очередь, начали юридическую войну. Виктор нанял юриста, который искал лазейки в завещании. Дмитрий, прикрываясь заботой о «семейном архиве», пытался вывезти из квартиры антикварную мебель и картины, пока Ольга не выставила его за дверь с криками «Мародер!».

Они перестали быть семьей. Они стали истцами и ответчиками. В телефонных разговорах они больше не спрашивали о здоровье детей – они обменивались угрозами и цитировали статьи Гражданского кодекса.

Однажды, во время очередного «визита» с целью переговоров, который мгновенно перерос в скандал, Дмитрий случайно задел старый отцовский барометр. Тот упал и раскололся. Из разбитого корпуса на пол выпала небольшая металлическая шкатулка, оклеенная изнутри бархатом. В ней лежали не бриллианты и не пачки денег. Там были три тонкие школьные тетради. Дневники Степана Аркадьевича, которые он вел в последний год жизни.

Они умолкли и, столпившись над находкой, начали читать. Рука старика дрожала, буквы прыгали, но смысл был ясен. Он писал не о детях. Он писал о своей покойной жене, их матери.

«12 октября. Снова снилась Маша. Будто мы молодые, и она смеется. Проснулся, а рядом пусто. Оля опять ворчала, что я плохо ел. Она хорошая, но такая несчастная. Вся в обидах, как в коросте».

«5 ноября. Звонил Витька. Говорил про какие-то акции. Я ничего не понял. Голос у него чужой, металлический. Как будто не сын, а деловой партнер. Маша, ты бы расстроилась. Ты всегда хотела, чтобы он был врачом».

«18 декабря. Приходил Димка. Играл на пианино. Фальшивил, как всегда. Но я слушал и вспоминал, как ты радовалась его первым концертам. Он хороший парень, но слабый. Всю жизнь ищет, на кого опереться. А опереться больше не на кого».

Последняя запись была сделана за неделю до смерти.

«Они думают, я не понимаю, чего они ждут. Ждут, когда я сдохну и освобожу им жилплощадь. Никто из них не спросил, о чем я думаю. Никто не принес мне мой любимый кефир, который ты, Машенька, всегда мне покупала. Они поделят все. Деньги, стены, стулья. А потом поймут, что делить больше нечего. Что они остались одни. Может, тогда вспомнят, что они – братья и сестра. Хотя вряд ли. Я их такими воспитал. Сильными. Одинокими. Прости меня, Маша».

Дмитрий сел на стул и закрыл лицо руками. Ольга беззвучно плакала у окна. Даже на лице Виктора дрогнул мускул. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, полная стыда. Казалось, вот он, момент истины. Момент, когда можно все исправить, обнять друг друга и попросить прощения.

Но он продлился недолго.

Первым опомнился Виктор.

– Слабостью решил нас взять, даже мертвый, – процедил он. – Манипулятор.

– Это ты манипулятор! – вскинулась Ольга. – Он все правильно про тебя написал!

– А про тебя? «Вся в обидах, как в коросте»! Думаешь, это комплимент? – огрызнулся Виктор.

И все началось снова. Только теперь их ссоры стали еще горше, потому что к дележке имущества добавилась дележка отцовской (не)любви. Каждый вычитывал в дневнике строки, оправдывающие его и обвиняющие других.

Год прошел в тяжбах и скандалах. Ровно через 365 дней они встретились у нотариуса, чтобы подписать договор о продаже. За этот год они ни разу не собирались вместе. Их лица были измотаны и злы. Они молча подписали бумаги и разошлись, не попрощавшись.

Квартиру продали быстро. Каждый получил свою долю – внушительную сумму с семью нулями. Виктор закрыл кредит. Дмитрий купил сыну квартиру. Ольга переехала в новый дом за городом.

Однажды зимой Дмитрий сидел в своей новой, идеально отремонтированной кухне. За окном падал снег. На его банковском счете лежали деньги, которых ему хватило бы на много лет безбедной жизни. Но он никогда в жизни не чувствовал себя таким нищим. Он взял телефон, набрал номер сестры, потом брата. И стер. Он понял, что отец был прав. Они все поделили. И теперь у них не осталось ничего общего. Абсолютно ничего. Наследство было получено. Семья – потеряна.

4. Последний звонок

В доме престарелых «Забота» время текло, как густой кисель. Оно пахло хлоркой, столовской едой и старостью – сладковатым, пыльным запахом увядания. Дни были неотличимы друг от друга, нанизаны на тонкую нитку распорядка: подъем, завтрак, процедуры, тихий час, смерть. Но для Анны Сергеевны, бывшей учительницы русского языка и литературы, время имело свой собственный, мучительный ритм. Оно измерялось не часами, а телефонными звонками, которых не было.

Ее комната, маленькая и аскетичная, напоминала пост наблюдения. В центре этого мира, на прикроватной тумбочке, стоял он – старый кнопочный телефон кремового цвета. Он был ее алтарем, ее проклятием и ее единственной надеждой. Каждое утро Анна Сергеевна просыпалась с одной и той же мыслью: «А вдруг сегодня?». Она тщательно укладывала свои короткие седые волосы, подкрашивала губы бледной помадой и надевала лучшее платье. «А вдруг Паша позвонит по видеосвязи?» – объясняла она любопытной соседке, хотя у ее телефона и не было экрана.

Весь ее день был ритуалом ожидания. Она садилась в кресло у окна, ставила телефон на выверенное до миллиметра расстояние и ждала. Она не ходила в общую гостиную смотреть телевизор, пропускала концерты самодеятельности и вечера поэзии. Все это было бессмысленной суетой, способной заглушить трель звонка, который должен был вот-вот раздаться. Звонка от Павла. Ее единственного сына.