Моше Маковский – Простые чудеса (страница 6)

* поверить в себя

Илья замер. Последняя строчка была написана иначе – чуть ниже остальных, словно добавлена в последний момент. Она не была похожа на остальные пункты. Это была не покупка, которую можно положить в корзину, и не задача, которую можно вычеркнуть по исполнении. Это был крик. Тихий, отчаянный крик души, втиснутый между хлебом и лампочкой.

Он огляделся по сторонам, но аллея была пуста. Кто она, эта женщина, которой так же необходимо поверить в себя, как купить молока? Студентка перед экзаменом? Молодая художница, переживающая творческий кризис? Женщина, решившаяся на перемены в жизни? Этот маленький листок бумаги в его руке вдруг показался ему невероятно важным, почти интимным документом. Выбросить его было бы равносильно тому, чтобы пройти мимо плачущего человека, сделав вид, что не заметил.

Он сложил список и положил в карман пальто. Дома, в своей тихой, идеально убранной квартире, он то и дело доставал его и перечитывал. Пункты списка рисовали в его воображении образ хозяйки. У нее есть рыжий кот – значит, она о ком-то заботится. Ей нужна лампочка – в ее доме стало темнее. Имбирь и лимон – возможно, она простужена и одинока. А последняя строчка… последняя строчка была ему до боли знакома. Он сам мог бы написать ее в своих списках дел бесчисленное количество раз.

На следующий день, после работы, он снова пошел в парк. Не просто на прогулку, а с целью. Он сел на ту же скамейку, где нашел список, и стал наблюдать. Он провел так три вечера, чувствуя себя одновременно и глупо, и правильно. Но никто не искал потерянный листок.

Тогда он решил зайти в маленький зоомагазинчик у выхода из парка. Он долго мялся у входа, репетируя фразу.

– Здравствуйте, – сказал он наконец продавщице, женщине с добрыми глазами. – Я хотел бы купить корм для… э-э… кота. Для рыжего. Можете что-нибудь посоветовать?

– О, для рыжих у нас многие берут вот этот, с лососем, – заулыбалась она. – У нас тут рядом девушка живет, у нее шикарный рыжий кот, просто пламя, а не кот! Так она его только этим и балует.

Сердце Ильи екнуло.

– Девушка… А как она выглядит? – спросил он, чувствуя, как краснеет.

– Да обычная девушка, светленькая, всегда в наушниках. Часто с рюкзаком ходит. Кажется, из серого дома за сквером.

Это была слабая, почти призрачная ниточка. Но для Ильи, привыкшего цепляться за детали в тексте, этого было достаточно. Он начал обращать внимание на жителей серого дома. Каждый вечер его прогулка превращалась в тихий квест. Он видел десятки девушек, но ни одна из них не казалась «той самой». Он уже начал думать, что вся его затея – сентиментальная чушь, и пора бы уже выбросить этот листок.

В субботу он зашел в небольшой продуктовый магазин у того самого серого дома. Стоя в очереди в кассу, он рассеянно смотрел на покупателей. И вдруг увидел ее. Девушка, стоявшая перед ним, выкладывала на ленту пакет молока, батон и лимон. Она выглядела уставшей, на плече висел рюкзак. Она расплатилась, и когда убирала кошелек в сумку, Илья заметил на связке ее ключей маленький брелок в виде рыжего кота.

Это была она. Он был уверен.

Кровь прилила к лицу. Что теперь? Что сказать? Он вышел из магазина вслед за ней. Она шла, по обыкновению, в наушниках, погруженная в свои мысли.

– Простите! – окликнул он ее, сам удивляясь своей решимости.

Она сняла один наушник и обернулась. У нее были большие серые глаза, в которых застыла тень тревоги.

– Вы что-то хотели?

– Да… У меня очень странный вопрос, – выдохнул Илья. – Вы случайно не теряли… вот это?

Он протянул ей сложенный вчетверо листок. Она с недоумением взяла его, развернула. Ее брови удивленно поползли вверх. А потом она дошла до последней строчки. Краска мгновенно залила ее щеки, она смущенно опустила глаза.

– Ох… да. Это мое. Спасибо. Какая глупость…

Она скомкала листок, собираясь сунуть его в карман, будто улику.

– Вовсе не глупость, – тихо, но твердо сказал Илья. – Я тоже иногда дописываю в свои списки похожие пункты. Мне кажется, это самый главный из них. И самый трудновыполнимый.

Она подняла на него глаза. В них больше не было тревоги, только удивление. Она смотрела на него так, будто видела впервые. И в этот момент она, кажется, поняла, что он не просто вернул ей потерянную вещь. Он вернул ей нечто большее – ощущение, что она не одна в своей тихой борьбе.

Легкая, робкая улыбка тронула ее губы.

– Спасибо, – повторила она, но теперь это слово звучало совсем иначе. – Меня Аня зовут.

– Илья.

Они постояли еще мгновение в тишине осенней улицы.

– Может быть… – начал Илья, чувствуя, что если он не скажет этого сейчас, то не простит себе никогда. – Может, выпьем кофе? Я знаю тут одно место неподалеку. Можем… сверить наши списки покупок.

Аня рассмеялась. Настоящим, легким смехом, который, казалось, разогнал тучи в ее взгляде.

– Давайте, – согласилась она.

Илья шел рядом с ней по направлению к кофейне и чувствовал себя так, словно только что нашел недостающую запятую в самом главном предложении своей жизни. Предложении, которое до этого момента казалось ему бессмысленным набором слов. Вечером, придя домой, он сел за стол и взял чистый лист бумаги. Он хотел составить план на завтра. Первым пунктом он вывел своим аккуратным, корректорским почерком: «Узнать, как зовут ее рыжего кота». И впервые за долгое время его собственный список дел был полон не только порядка, но и надежды.

8. Мелодия для двоих

Подземный переход был его концертным залом. Вместо бархатных кресел – холодный гранит ступеней, вместо хрустальной люстры – тусклые люминесцентные лампы, гудевшие под сводчатым потолком. Его слушателями был вечно спешащий, безликий поток: студенты, клерки, пенсионеры, влюбленные парочки. Алексей, или просто Лёша, как он сам себя называл в этой своей второй, подземной жизни, приходил сюда каждый вечер. Он доставал из потертого футляра старый саксофон, и холодный, пахнущий сыростью воздух перехода наполнялся тягучими, меланхоличными звуками джаза.

Он был профессиональным музыкантом, сбежавшим из душного мира консерваторских экзаменов и снобских джаз-клубов, где музыку взвешивали на весах виртуозности, а не искренности. Здесь, в гулком чреве города, он был свободен. Он играл не за деньги, хотя монеты и редкие купюры приятно звенели в его открытом футляре. Он играл, чтобы вернуть себе музыку. Чтобы говорить на единственном языке, на котором ему не нужно было лгать.

За месяцы он изучил свою публику. Старушка с таксой, которая всегда останавливалась на пять минут у одной и той же колонны. Хмурый мужчина в дорогом пальто, который каждый вечер бросал в футляр мятую сотенную купюру, не замедляя шага. И девушка. Он заметил ее недели три назад. Студентка, судя по большому тубусу для чертежей за спиной. Она проходила мимо, и всегда, ровно на середине его импровизации, она замедляла шаг, почти останавливалась, и на ее серьезном, сосредоточенном лице появлялось какое-то новое, светлое выражение. Потом она словно спохватывалась и почти бегом устремлялась к выходу.

В один из таких вечеров, когда Лёша уже заканчивал играть, она подошла ближе. Он ожидал привычного звона монеты, но вместо этого она быстро, почти украдкой, опустила в футляр маленький сложенный листок бумаги и тут же растворилась в толпе. Он доиграл последнюю ноту, дал ей растаять под сводами перехода и с любопытством поднял записку.

Листок был вырван из тетради в клетку. Аккуратным, почти чертежным почерком на нем было написано: «Не могли бы Вы сыграть «Полночный сад»? Если знаете». И всё. Ни имени, ни подписи.

Лёша замер. «Полночный сад». Это была не та мелодия, которую просят на улице. Старая, почти забытая джазовая баллада из малоизвестного французского фильма шестидесятых. Он не играл ее много лет. Эту мелодию любил его дед, тоже саксофонист, который и научил его, тогда еще мальчишку, первым нотам. Мелодия была ключом к его собственному прошлому, к самому сокровенному. И тот факт, что эта тихая девушка с тубусом знала о ней, казался ему маленьким чудом, тайным знаком, поданным ему в этом бетонном подземелье.

На следующий день он пришел раньше обычного. Он чувствовал странное волнение, как перед важным концертом. Он играл свою обычную программу, но все время высматривал в потоке людей знакомую фигуру. Он ждал. Наконец, он увидел ее. Она шла, как всегда, быстро, погруженная в свои мысли. Лёша поднес мундштук к губам, сделал глубокий вдох и заиграл.

Первые же ноты «Полночного сада», нежные и хрупкие, заставили ее остановиться как вкопанную. Она подняла голову, и ее глаза встретились с его. Саксофон пел. Он рассказывал историю о тихой грусти, о несбывшихся мечт ах и о робкой надежде, которая живет в каждом сердце. Музыка превратила грязный переход в залитый лунным светом сад, о котором пела мелодия. Девушка не уходила. Она подошла к стене, прислонилась к холодному кафелю и слушала, закрыв глаза.

Когда последняя нота затихла, она открыла глаза, благодарно улыбнулась ему через все расстояние и ушла.

Это стало их ритуалом. Каждый вечер, ровно в семь пятнадцать, он играл «Полночный сад» только для нее. А она останавливалась и слушала. Они не говорили ни слова. Вся их история, все их невысказанные мысли жили в этой мелодии. Для него она была тайной, которую он боялся спугнуть. Для нее, как он позже узнал, его музыка была единственным островком покоя в сумасшедшем мире зачетов, проектов и бессонных ночей в архитектурном институте.