Моше Маковский – Манускрипт мертвого поэта (страница 5)

Их встреча днём была короткой и деловой. Он нашёл способ передать ей записку, и она приняла его в небольшой гостиной с видом на внутренний сад. Говорила она мало, больше слушала, но её вопросы были точны и били в цель. Она не плакала, не заламывала рук. В её горе была сталь. Она и придумала ему легенду, обеспечив вход в святая святых – салон её матери.

Заметив его, Мария вежливо закончила разговор с сенатором и направилась к нему.

– Monsieur Volokhov, – произнесла она с лёгким поклоном, безупречно играя свою роль. – Рада, что вы смогли прийти. Матушка сегодня в ударе, быть может, вам повезёт.

Хозяйка салона, графиня Воронцова, была полной противоположностью дочери. Пышная, румяная дама в платье из лилового шёлка и бриллиантах, она восседала в кресле, как на троне, окружённая плотным кольцом поклонников. Её громкий, раскатистый смех перекрывал музыку и гул голосов. Она была одной из тех женщин, что вершили судьбы империи в перерывах между мазуркой и бокалом шампанского. Волохов отметил про себя, что подобраться к ней незамеченным будет невозможно.

– Я представлю вас тем, кто может быть полезен, – тихо сказала Мария, ведя его вглубь зала. – Но будьте осторожны. Здесь стены не только слушают, но и говорят.

Первым, к кому они подошли, был молодой человек, горячо жестикулировавший и что-то доказывавший двум своим приятелям. Его волосы были растрёпаны, глаза горели фанатичным огнём, а сюртук, хоть и модного покроя, сидел на нём мешковато.

– Сергей Белов, – представила его Мария. – Студент Медико-хирургической академии. Самый верный друг Аркадия.

Белов обернулся, и его пламенная речь оборвалась. Узнав Марию, он поклонился, но на Волохова посмотрел с нескрываемым подозрением.

– …и я говорю, что Шиллер прав! – воскликнул он, возвращаясь к прерванному спору. – Тирания должна быть свергнута, будь она хоть трижды помазана богом! "In tyrannos!" – вот девиз каждого честного человека!

Волохов слушал и понимал, что этот юноша – ходячая крамола. Такие, как он, первыми попадали под надзор тайной полиции. Он был слишком громким, слишком искренним для этого мира полутонов.

Следующим был критик Мартынов, человек средних лет с желчным лицом и тонкими, презрительно изогнутыми губами. Он стоял в стороне, цедил вино и отпускал ядовитые замечания в адрес проходивших мимо гостей.

– А, ещё один почитатель покойного гения, – скривился он, когда Мария представила Волохова. – Не нахожу, право, чем все так восхищаются. Слащавые рифмы и напыщенные метафоры. Единственное, что было в нём подлинного – это его страх. Боялся всего: цензора, насмешки, даже собственной тени.

Волохов почувствовал укол неприязни. Мартынов явно завидовал Лихачёву, и эта зависть сочилась из него, как яд. Он мог быть информатором. Или кем-то похуже.

И наконец, они подошли к группе офицеров, в центре которой, словно экзотический цветок, сияла актриса Лидия Соколова. Она была ослепительно хороша. Тёмные, как южная ночь, волосы были уложены в высокую причёску, обнажая лебединую шею. Чёрное бархатное платье плотно облегало фигуру, а в глубоких, печальных глазах таилась какая-то тайна. Она улыбалась своим поклонникам, но улыбка её не достигала глаз.

– Лидия была… музой Аркадия, – сказала Мария так тихо, что Волохов едва расслышал. В её голосе прозвучала нотка, которую он не смог определить – то ли ревность, то ли сочувствие.

Лидия подняла на Волохова глаза, и на мгновение их взгляды встретились. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эта женщина была не так проста, как казалась. В её печали была не только скорбь, но и знание. Она что-то скрывала.

Вечер тянулся медленно. Волохов играл свою роль, вставляя французские фразы, кивая и делая вид, что ищет покровительства. Но на самом деле он слушал и наблюдал. Он видел, как Белов спорит до хрипоты, как Мартынов язвит, как Лидия улыбается сквозь слёзы. Все они носили маски, и под каждой из них могла скрываться правда о смерти поэта.

Ближе к полуночи, когда гости уже начали разъезжаться, Мария нашла его у окна в опустевшей библиотеке.

– Вы что-нибудь поняли? – спросила она шёпотом.

– Я понял, что ваш друг жил в окружении людей, у каждого из которых был повод его любить и ненавидеть одновременно, – ответил Волохов. – Этого мало.

Мария на мгновение закусила губу. Потом, словно приняв решение, она сделала шаг к нему.

– Я должна была отдать вам это раньше, – сказала она. – Но боялась. Это из его стола. Я нашла это, когда… когда забирала его вещи.

Она "случайно" уронила веер. Волохов наклонился, чтобы поднять его. Когда он выпрямился и протянул веер Марии, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он почувствовал, как в его ладонь лёг крохотный, туго сложенный клочок бумаги. Он тут же сжал кулак.

– Благодарю вас, monsieur, – громко сказала она, забирая веер. – Вы так любезны.

Она развернулась и ушла, оставив его одного в тишине библиотеки. Волохов подождал минуту, затем разжал ладонь. На ней лежал маленький квадратик бумаги. Он развернул его.

На листке было всего три слова, выведенные спешным, почти неразборчивым почерком Лихачёва:

"Он знал правду о “Белом кружке”".

Волохов смотрел на записку, и холодное предчувствие сжало его сердце. "Белый кружок". Это было не имя и не место. Это было название. Название тайного общества.

Он вышел из дворца Воронцовых в холодную, сырую ночь. Музыка и смех салона остались позади, растворившись в тумане. Впереди была неизвестность, пахнущая заговором и смертью. Расследование только что вышло на новый, куда более опасный уровень.

Глава 6. Белый кружок

Следующее утро застало Волохова за столом в его комнате на Гороховой. Ночь почти не принесла сна, лишь обрывки тревожных сновидений, в которых стихи смешивались с запахом миндаля, а лица гостей из салона графини плавились и менялись, как восковые маски у огня. Перед ним на столе лежали два клочка бумаги, два ключа к тайне: обрывок стихотворения Лихачёва и записка, переданная ему Марией Воронцовой.

"…и трон не спасёт от правды, что в слове…"

"Он знал правду о “Белом кружке”".

Слова эти, выведенные разными руками, теперь звучали в унисон, как два голоса в траурном хоре. Волохов больше не сомневался, что смерть поэта, исчезновение рукописи и это таинственное общество были звеньями одной цепи. Но что это за кружок? Литературное баловство скучающих аристократов? Или нечто более серьёзное? Салон графини был полон вольнодумцев, но их свободомыслие редко выходило за пределы гостиных. Оно было модной игрой, интеллектуальным развлечением, безопасным ровно до тех пор, пока не становилось действием.

Смерть Лихачёва была действием. И Волохову нужен был тот, кто понимает разницу между салонной болтовнёй и настоящей, подпольной жизнью столицы.

Он оделся, накинул сюртук и вышел на улицу. Его путь лежал не к блестящим дворцам набережной, а в противоположную сторону, к Семёновскому плацу, в район казарм, трактиров и дешёвых съёмных квартир. Здесь, вдали от парадного Петербурга, жили люди, которые видели город без позолоты.

Трактир "Якорь" на Обуховском проспекте был местом шумным и демократичным. Здесь пили водку и сбитень, заедая их солёными огурцами и ржаным хлебом. Здесь сидели отставные солдаты, мелкие чиновники, приказчики из ближних лавок и младшие офицеры, которым были не по карману дорогие рестораны. Воздух был густым от табачного дыма, запаха пролитого пива и кислой капусты. Но именно здесь можно было услышать то, о чём не писали в "Ведомостях".

Волохов занял столик в самом тёмном углу, заказал кружку пива и стал ждать. Через полчаса в трактир вошёл капитан Илья Орлов. Он был одного полка с Волоховым, но судьба его сложилась иначе. Орлов не обладал ни блестящими талантами, ни знатными покровителями, но имел одно неоценимое качество: он умел быть незаметным и всё замечать. Теперь он служил в городской комендатуре, занимая должность, которая не сулила ни славы, ни богатства, но давала доступ к огромному потоку информации – от доносов квартальных надзирателей до слухов из приёмных самых влиятельных вельмож.

– Женя, здравствуй, – Орлов без церемоний опустился на стул напротив. Он был плотным, коренастым мужчиной с простым, обветренным лицом и умными, усталыми глазами. – Решил вспомнить молодость? Или дела привели в наши палестины?

– И то, и другое, – ответил Волохов, пододвигая ему свою кружку. – Угощайся. Мне нужен твой совет.

– Советы я даю только за ужином, – усмехнулся Орлов, но от пива не отказался. – А за кружкой пива – только слухи.

– Мне и нужны слухи, – сказал Волохов. – Скажи мне, Илья, что ты знаешь о нынешних веяниях в умах? Обо всех этих литературных обществах, студенческих кружках…

Орлов отпил пива, крякнул и посмотрел на Волохова внимательно.

– Странный у тебя интерес, Женя. Ты вроде бы не по этой части. Или решил в поэты податься?

– Боже упаси. Дело частное. Расследую одну щекотливую историю. И все нити ведут в эти самые кружки. Говорят, нынче модно читать запрещённые книги и рассуждать о конституции.

Орлов помрачнел. Он наклонился над столом, понизив голос.

– Модно-то модно. Да только мода эта до добра не доводит. После покойного императора Павла Петровича все вздохнули свободнее, это правда. Государь наш, Александр Павлович, человек просвещённый, сам о реформах помышляет. Вот молодёжь и распустилась. Думают, раз можно говорить, то можно и делать. А это, брат, разные вещи. Кружков этих – как грибов после дождя. Одни собираются, читают Руссо, мечтают о республике. Другие – масоны, ищут тайные знаки и всемирный заговор. Третьи просто пьют и читают непотребные стишки. Большинство – безобидные болтуны. Но есть и другие.