Моше Маковский – Эхо наших имен (страница 3)

– Именно, – подтвердил он, чувствуя, как его охватывает азарт.

– Это опасно, – сказала она, но в ее голосе не было страха, только предвкушение. – Если наши семьи узнают…

– Они не узнают, – отрезал он. – Это будет наша тайна. Только наша.

Она снова подалась вперед, положив локти на стол. Расстояние между ними сократилось. Элиас мог чувствовать тепло, исходившее от нее.

– Хорошо, архивариус, – сказала она, и в ее глазах снова зажглись насмешливые искорки, но теперь они не обжигали, а согревали. – Вы меня убедили. Давайте раскопаем пару скелетов.

Они еще не знали, что, начав копать, рискуют оказаться погребенными под обломками прошлого. Они еще не знали, что их пакт станет началом не только расследования, но и их собственной, не менее трагичной и запутанной истории. Но в тот момент, в гулких сумерках старой библиотеки, они чувствовали лишь одно – пьянящее ощущение свободы и общности, которое было сильнее любой вражды. Они заключили сделку. И оба понимали, что пути назад уже нет.

Глава 3

Договор был заключен. Не на бумаге, скрепленной сургучной печатью, как те, что Элиас привык держать в руках, а в густеющем сумраке старой библиотеки, скрепленный лишь общим взглядом и тишиной, которая сказала больше любых слов. Папка с делом о земельном споре – его безупречное алиби – так и осталась лежать на столе между ними, забытый и ненужный театральный реквизит. Спектакль окончился, и началось нечто настоящее.

Элиас ощущал, как по его венам разливается странная, пьянящая смесь страха и триумфа. Всю жизнь он следовал правилам, прописанным задолго до его рождения. Он был Альбрехтом – человеком логики, порядка и сдержанности. А сейчас он сидел напротив Орловой, наследницы хаоса и страсти, и заключал с ней тайный союз, направленный против основ их миров. Это был самый иррациональный, самый безрассудный поступок в его жизни. И самый правильный.

– Итак, пакт, – произнесла Вера, и само это слово, сорвавшееся с ее губ, прозвучало как вызов. Она оперлась подбородком на сложенные руки, ее темные глаза изучали его без тени насмешки, но с напряженным вниманием хищника, оценивающего партнера по охоте. – У нас должны быть правила. Иначе это превратится в балаган, как вы, Альбрехты, любите говорить.

Элиас оценил иронию. Она предлагала ему то, в чем он был силен – структуру, порядок. Словно протягивала руку через пропасть, предлагая встретиться на его территории.

– Правила, – кивнул он, его голос обрел привычную уверенность. – Во-первых, полная конфиденциальность. Никто не должен знать. Ни друзья, ни, тем более, семьи.

– Само собой, – отмахнулась она. – Это игра для двоих. Посторонние зрители все испортят. Во-вторых?

– Во-вторых, мы делимся всей информацией. Без утайки. Что бы мы ни нашли – хорошее, плохое, постыдное – мы рассказываем друг другу. Иначе это не расследование, а шпионаж.

На ее лице промелькнула тень сомнения.

– Даже если это бросит тень на вашу безупречную семью? – спросила она прямо.

– Особенно если так, – твердо ответил Элиас. – И на вашу. Мы ищем правду, какой бы она ни была.

Вера медленно кивнула, принимая условие. Он видел, как тяжело ей это далось. Для Орловых честь семьи, пусть и скандальная, была всем. Предать ее тайны – все равно что вырвать холст из рамы.

– В-третьих, – продолжил он, – нам нужны четкие сферы ответственности. Я беру на себя официальные архивы: городские, судебные, церковные книги, нотариальные записи. Все, что требует доступа и методичной работы с документами.

– А я, – подхватила она, и ее глаза загорелись предвкушением, – беру на себя неофициальную историю. Чердаки, подвалы, старые альбомы. Я буду говорить с живыми призраками, а вы – с мертвыми бумагами. Наши семейные архивы – это не каталоги, это сундуки, набитые письмами, дневниками, недописанными картинами. Правда может быть где угодно – в цвете платья на портрете, в строчке, вымаранной из письма.

Элиас был заворожен. Она говорила о прошлом как о живом, дышащем организме. Для него история была анатомией, точной наукой. Для нее – искусством, полной страстей драмой. И сейчас, впервые, он понял, что без ее взгляда его исследование будет неполным. Сухие факты без эмоций – это лишь скелет, лишенный плоти.

– Согласен, – сказал он. – Мы будем встречаться здесь. Раз в неделю. По вторникам. В это же время. Чтобы докладывать о результатах.

– Как пунктуально, – усмехнулась она, но на этот раз в усмешке не было яда. – Хорошо, архивариус. По вторникам.

Они замолчали. Пакт был заключен. Правила установлены. Но напряжение в воздухе не спадало, а наоборот, нарастало, становясь почти невыносимым. Теперь, когда деловая часть была окончена, между ними снова зияла та самая пропасть, наполненная не только семейной враждой, но и их собственным, запретным притяжением.

Солнце почти село. Последний луч, пробившись сквозь пыльное стекло, упал на ее лицо, зажигая золотые искорки в волосах и очерчивая линию ее шеи. Элиас почувствовал, как у него пересохло в горле. Он смотрел на изгиб ее губ, на тонкую жилку, пульсирующую на виске, на кончики ее пальцев, лежащих на столе, и ощущал почти физическую боль от желания прикоснуться к ней. Это было неправильно. Опасно. Это было предательством всего, во что он верил. Но желание было сильнее любых доводов разума.

Вера тоже чувствовала это. Она видела, как изменился его взгляд, как напряглась линия его челюсти. Она видела в его глазах ту же бурю, что бушевала в ней самой. Этот мужчина был ее врагом. Он был холодным, расчетливым Альбрехтом. Но в его сдержанности была такая сила, такая глубина, которой она никогда не встречала в экспрессивных, вечно играющих на публику мужчинах своей семьи. Его молчание было громче любых признаний. И она хотела услышать, о чем оно кричит.

Никто из них не понял, кто сделал первый шаг. Возможно, они оба одновременно подались вперед. Возможно, это было просто неизбежно. Мир сузился до пространства между их лицами. Элиас накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была прохладной, как шелк. Он почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась.

А потом он поцеловал ее.

Это не было похоже ни на один поцелуй в его жизни. В нем не было нежности или осторожности. Это был акт отчаяния и бунта. Порыв, сметающий все запреты. Его губы были требовательными, почти жесткими, а она ответила ему с такой же яростной страстью. Это был поцелуй двух врагов, двух заговорщиков, двух одиночеств, нашедших друг в друге свое отражение. Вкус ее губ был горьким, как крепкий кофе, и сладким, как терпкое вино. Он запустил пальцы в ее волосы, растрепав строгий узел, и ощутил, как мягкие пряди скользнули по его коже. Она прикусила его нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал легкий привкус крови – их общая тайна теперь была скреплена не только словом, но и чем-то более древним.

Они оторвались друг от друга так же резко, как и начали. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга в полумраке библиотеки. Триумф исчез. Остались лишь смятение и шок.

Элиас первым отвел взгляд. Что он наделал? Это была потеря контроля. Непростительная слабость. Он нарушил не только вековой запрет своей семьи, но и свои собственные, внутренние законы. Он, Альбрехт, поддался импульсу.

Вера тоже была ошеломлена. Она привыкла действовать по наитию, но этот поцелуй был иным. Он не принес ей привычного чувства власти или удовлетворения. Вместо этого он оставил после себя звенящую пустоту и страх. Страх того, что этот сдержанный, правильный мужчина может разрушить ее мир куда основательнее, чем любой из хаотичных любовников, что были у нее прежде. Она увидела в его глазах тот же испуг, и это напугало ее еще больше.

– Это… – начал он, но голос его сорвался.

– Это было ошибкой, – закончила она за него, ее голос был холоден, но он видел, как дрожат ее пальцы, когда она поправляла растрепанные волосы. – Этого больше не повторится. Это не часть нашего договора.

– Да, – поспешно согласился он, чувствуя одновременно и облегчение, и разочарование. – Договор. Только расследование.

Она встала. Ее движения были резкими, порывистыми.

– До вторника, Альбрехт, – бросила она, не глядя на него, и быстро пошла к выходу.

Ее силуэт растворился в темноте дверного проема. Элиас остался один, в оглушающей тишине. Он медленно опустился на стул, поднес пальцы к губам. Они все еще горели. Он чувствовал ее вкус, ее запах, фантомное прикосновение ее кожи.

Пакт был заключен. Но в тот момент Элиас понял, что они подписали не один договор, а два. Первый – о совместном поиске правды, гласный и понятный. А второй – безмолвный, скрепленный этим яростным, отчаянным поцелуем. И правила этого второго договора не были прописаны. Он был полон опасностей, недомолвок и обещаний боли.

Именно этот второй договор захватил его мысли и не отпускал, когда он, пошатываясь, вышел из храма забытых историй в холодную, равнодушную ночь.

Глава 4

Неделя, последовавшая за их тайным сговором, стала для обоих испытанием на прочность. Для Элиаса она превратилась в нескончаемую борьбу с самим собой. Днем он был безупречным архивариусом, методично погруженным в работу, его движения были точны, а разум – холоден. Но как только наступал вечер, и он оставался один в своей стерильной, минималистичной квартире, воспоминание о поцелуе возвращалось с силой наваждения. Оно было обжигающим, как клеймо, нарушающим весь привычный порядок его мыслей. Он снова и снова прокручивал в голове каждую деталь: прохладу ее кожи под его пальцами, горьковатый вкус ее губ, отчаянную страсть, с которой она ответила на его порыв. Это было неконтролируемое, хаотичное чувство – все то, что Альбрехты презирали и искореняли в себе поколениями. Он пытался анализировать это, разложить на составляющие, как исторический документ, но эмоция не поддавалась препарированию. Она была живой, и она жила теперь внутри него.