Морок В.Е – Отступник. Книга первая. Становление (страница 2)

Ничего.

Потом он увидел дым. Не из труб. Из-под земли. Из погреба. Дым был чёрный, густой, и пахло не дровами. Пахло мясом. Не жареным. Другим. Тем, что он знал. Тем, что он сам — чувствовал. Когда-то. Давно.

Игнат подошёл ближе. Погреб был открыт. Внутри — темно. Он заглянул. И увидел.

Там сидели люди. Человек десять. Взрослые, дети. Они смотрели на него. Молча. И в их глазах не было страха. Было что-то другое. Что-то, что он знал слишком хорошо. Отчаяние. То самое. Когда уже неважно. Когда уже всё равно. Когда уже — не живёшь. А — ждёшь. Чего угодно. Даже смерти. Даже его.

Он понял, что здесь произошло. И понял, что уже поздно. Всегда поздно. Всегда. Когда он приходит — уже поздно. Он — не спасает. Он — приходит после. Как ворон. Как смерть. Как всё, чем он стал.

— Кто из вас? — спросил он.

Никто не ответил. Они просто смотрели. Молча. Как лес. Как всё. Как всегда.

Он спустился в погреб. Люди расступились. Медленно. Тихо. Как вода. В углу, на соломе, лежал мальчик. Лет двенадцати. Мёртвый. Глаза открыты. Горло перерезано. Кровь уже запеклась. Тёмная. Почти чёрная. Как всё здесь.

Игнат присел рядом. Посмотрел на мальчика. На лицо. На руки. На рану. На всё, что было — жизнью. А теперь — ничем. Потом посмотрел на людей. Потом опять на мальчика.

— Он был первым? — спросил он.

Женщина, стоявшая ближе всех, кивнула. Она не плакала. Она уже не могла. Слёзы — для живых. Она — не жила. Уже давно. Может, с того дня, как мальчик взял нож. Может, раньше. Может, всегда.

— Кто его? — спросил Игнат.

— Он сам, — сказала женщина. Голос был ровный. Пустой. Как всё. — Сам себя. Чтобы нас не трогали.

Игнат закрыл глаза. Долго сидел. Молча. Потом открыл. Посмотрел на мальчика. На нож, лежавший рядом. На кровь. На всё. Потом встал. Посмотрел на людей. На женщину. На детей. На всех, кто был — здесь. Кто остался. Кто ждал. Кто — не умер. Пока.

— Кто из вас видел упыря? — спросил он.

Никто не ответил. Но женщина снова кивнула. И показала рукой. В сторону леса. Туда, откуда он пришёл. Туда, куда шёл. Туда, где — всё. Где — всегда. Где — конец.

Игнат вышел из погреба. Вдохнул утренний воздух. Он был холодный. Сырой. Как всё. Он посмотрел на лес. На туман. На всё, что ждало. Потом посмотрел на себя. На руки. На ладони. На пальцы. Потом — на мальчика. На то, что он сделал. На то, что он — не сделал.

— Я найду его, — сказал он тихо. Не им. Себе.

И пошёл. В лес. В туман. В себя. В то, что было. В то, что будет. В то, что — есть.

Голос в голове — тот, который всегда молчал, когда люди. Когда боль. Когда смерть. — заговорил. Тихо. Но внятно.

— Ты найдёшь, — сказал он. — Но не его. Себя. Всегда — себя. Всегда — тебя. Всегда — мы.

Игнат не ответил. Он просто шёл. Вперёд. В туман. В лес. В никуда. В себя. Как всегда. Как будет. Как было.

Глава 2.

Лес принял его молча.

Не так, как принимают гостя — с шумом, с движением, с жизнью. А так, как принимает смерть — тихо, неизбежно, без слов. Игнат вошёл под сень деревьев и почувствовал: что-то изменилось. Не в лесу. В нём. Как будто он перешёл черту. Туда, откуда нет возврата. Туда, где всё, что было раньше, — не имеет значения. Где важно только одно: идти.

Тропа была едва заметна. Не человеческая — звериная. Её протоптали копыта, лапы, когти. Не ноги. Люди здесь не ходили. Люди боялись. И правильно. Он шёл по ней. Медленно. Осторожно. Не потому, что боялся. Просто привычка. Двадцать лет. Каждый шаг — как последний. Каждый вдох — как первый. Так учили. Давно. Когда он был — другим.

Ветки хлестали по лицу. Мокрые. Холодные. Как всё. Он не замечал. Он думал о мальчике. О том, как тот сидел в погребе. Как смотрел. Как держал нож. Как резал. Себя. Своё горло. Свою жизнь. Ради других. Ради тех, кто остался. Ради тех, кто — не он.

Он думал: почему? Почему мальчик сделал это? Ему было двенадцать. Двенадцать. В двенадцать лет не думают о смерти. В двенадцать лет думают о другом. О играх. О друзьях. О том, что будет завтра. Не о ноже. Не о крови. Не о конце.

Но мальчик думал. Мальчик знал. Мальчик видел. Он видел, что будет. Что придут. Что убьют. Что не пощадят. И он решил. Сам. Один. В двенадцать лет. Он решил, что его жизнь — меньше, чем их. Что он может отдать. Что он должен. И отдал.

Игнат не понимал. Он не понимал, как можно. Как можно взять нож. Как можно резать. Как можно — не бояться. Он боялся. Всегда. Двадцать лет. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый вздох. Он боялся. Не смерти. Жизни. Того, что будет. Того, что он сделает. Того, чем станет. Мальчик не боялся. Мальчик — знал. Мальчик — выбрал. А Игнат — нет. Игнат — просто жил. Как зверь. Как упырь. Как все. Как всегда.

Он остановился. Прислушался. Лес молчал. Но не так, как раньше. Другое молчание. Плотнее. Гуще. Как будто кто-то смотрел. Не лес. Кто-то другой. Кто-то, кто был — здесь. Давно. Всегда. Кто-то, кто ждал.

Он пошёл дальше. Быстрее. Не потому, что спешил. Потому что чувствовал: надо. Надо идти. Надо найти. Надо — успеть. Хотя куда успеть? Кого спасти? Мальчик — мёртв. Деревня — опустошена. Все — ушли. Или умрут. Или — станут. Как он. Как все. Как всегда.

К полудню он вышел к реке. Вода была чёрная, как смоль, — торфяная. Она не отражала небо. Не отражала свет. Не отражала ничего. Просто текла. Медленно. Тихо. Как время. Как жизнь. Как всё. На другом берегу, среди сосен, стояла изба. Кривая, вросшая в землю, с забитыми досками окнами. Как будто она не хотела смотреть. Как будто она знала. Как будто она — ждала.

Игнат остановился. Он знал это место. Знал, кто здесь живёт.

Ведун. Старик по имени Спрота. Когда-то он был волхвом. Потом — знахарем. Потом — никем. Церковь сожгла его капище, но самого не тронула. Побоялась. Или не захотела. Или — не смогла. Он жил здесь один. Сюда приходили те, кому больше некуда было идти. Кто потерял всё. Кто — не жил. Кто — ждал. Игнат приходил сюда дважды. Оба раза — по делу. Оба раза — уходил ни с чем. Спрота не помогал. Спрота — говорил. Правду. Которая не помогала. Которая — ранила. Которая — оставалась.

Игнат перешёл реку вброд. Вода обожгла ноги — холодная, как лёд. Он не почувствовал. Он давно не чувствовал холода. Ни жара. Ни боли. Ничего. Только голод. Только тьму. Только — себя. Он подошёл к избе. Стучать не стал. Просто открыл дверь.

Внутри пахло травами, дымом и чем-то старым. Чем-то, что было — до. До всего. До леса. До ножа. До голода. Чем-то, что было — жизнью. Спрота сидел у печи. Слепой. Совсем седой. Он не обернулся. Просто сказал:

— Игнат.

— Как ты узнал?

— По запаху. Ты пахнешь мёртвым. Всегда пахнул. Даже когда был живым.

Игнат закрыл дверь. Прошёл. Сел на лавку. Спрота не двинулся. Его руки лежали на коленях. Пальцы были скрюченные, как корни. Он был стар. Очень стар. Как лес. Как время. Как всё. Игнат смотрел на него. Молча. Он не знал, что сказать. Он никогда не знал. Он просто — приходил. И слушал. И уходил.

— Зачем пришёл? — спросил старик.

— Ты знаешь, кто меня укусил.

— Знаю.

— Скажи.

Спрота молчал. Долго. Так долго, что Игнат подумал: не ответит. Потом повернул голову. Его глаза были белые, как молоко. Слепые. Но Игнат чувствовал: он видит. Всё. Всегда. Как лес. Как время. Как всё.

— Ты уверен, что хочешь знать? — спросил Спрота.

— Да.

— А если это не то, что ты думаешь?

— Мне всё равно.

— Тогда слушай.

Старик откинулся назад. Закрыл глаза. И заговорил. Тихо. Медленно. Как будто читал по памяти то, что читать не хотел. То, что помнил. То, что — нёс.

— Двадцать лет назад в этих лесах жил упырь. Старый. Очень старый. Он не убивал людей. Он просто жил. Пил кровь у скота. Иногда — у мёртвых. Он не хотел никому зла. Он хотел только одного — покоя. Того, что было. До. До всего. До него. До них. До всех.

Игнат слушал. Он не помнил, чтобы слышал эту историю раньше. Но что-то в нём — отзывалось. Что-то, что было — глубже. Дальше. Темнее.

— Церковь послала охотника, — продолжал Спрота. — Лучшего. Того, кто убил трёх ведьм за одну ночь. Того, кто сжёг капище и не дрогнул. Того, кого звали Игнат.

Игнат замер. Не двинулся. Не вздохнул. Просто — замер. Как камень. Как дерево. Как время.

— Ты убил его, — сказал Спрота. — Ты нашёл его в берлоге. Он не сопротивлялся. Он просто смотрел на тебя. И ты убил его. А потом… потом ты ушёл. И через три дня тебя нашли в лесу. Укушенным. Но не мёртвым.

Игнат сидел неподвижно. Он не помнил этого. Совсем. Двадцать лет назад. Он помнил только, как очнулся в лесу. Один. С голодом. С этим голодом. И с тех пор — всё. Всё, что было — после. А до — нет. Пустота. Тьма. Ничего.

— Это не он тебя укусил, — сказал Спрота. — Это ты его убил. И стал им.

Игнат встал. Медленно. Посмотрел на старика. На слепого. На седого. На того, кто — знал. Кто — всегда знал. Кто — ждал.

— Ты врёшь.

— Я не вру. Я слишком стар, чтобы врать. Я говорю то, что было. Ты убил упыря. А потом сам стал упырём. Потому что не смог умереть. Потому что ты выбрал жить. И теперь ты живёшь. Так, как живут упыри.

Игнат молчал. Голос в голове — тот, который всегда молчал в такие моменты, — вдруг заговорил. Тихо. Но внятно.

— Он прав. Ты знаешь это. Ты всегда знал.

Игнат не стал слушать. Он вышел из избы. Хлопнул дверью. И пошёл обратно к реке.