Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 39)
Врач Бурзой помолчал, отрицательно покачал головой:
— Никому еще это не проходило даром!..
Неожиданно явился Лев-Разумник. Близким человеком к вазиргу Фаршедварду, главному ненавистнику иудеев, стал он. Говорили, что никому не доверяет тот больше, чем ему.
— Каждый шахрадар имеет своего жугута!
Бурзой шепнул это арийское присловье, пока Лев-Разумник вышагивал по комнате.
— Он дурак был, этот Абба! — с важностью сказал Лев-Разумник. — Не понять такой простой вещи, что «Четыре» это «Четыре», «Семь» это «Семь», а «Двенадцать» это «Двенадцать». Вот и докатился до измены великой правде…
Врач Бурзой и Авраам молчали.
— Тебя тоже хотели там пощупать, но я поручился им. — Он покровительственно кивнул Аврааму. — Между прочим, сам великий Маздак откуда-то помнит тебя. У него замечательная память.
Лишь через неделю пришел он в дасткарт. Вещи его были выброшены наружу. У самой двери на земле валялся его мешок, кожаная сумка, свитки. Рабы перешагивали через них. Они заделывали проломы в стенах, мыли и чистили помещения, красили все сверху донизу густой, сильно пахнущей бронзой.
— Тут уже нет места, — сказала ему Мушкданэ. — Сам понимаешь: Мардан-шах близок великому Мазда-ку и не может жить, как сова, в таких развалинах. Для начала хоть кое-что необходимо сделать…
Она принялась по-дружески рассказывать ему, какой умный и красивый сам великий Маздак. И очень простой: долго говорил с ней, когда все они собрались в царском дворце, обещал на днях сам прийти к ней. Ему, наверно, понравится розовый шелк, которой остался от Фарангис — жены этого старика эрандиперлата, который жил здесь когда-то, еще до великой ночи. Очень идет такой шелк к цвету ее кожи…
Какая-то девочка из прислуживающих споткнулась от испуга, увидев ее. Желтые сливы просыпались из таза, что несла она на голове. Мушкданэ сорвала серебряную туфлю с ноги и принялась яростно колотить ее каблуком по лицу. Девочка только всхлипывала, не смея поднять руки. Кровь закапала у нее из носа, из разбитого глаза.
— Прямо не знаю, что делать с ними! — пожаловалась Мушкданэ. — Не доглядишь где-нибудь, и сразу убыток… Она побежала в коридор, переваливаясь на серебряных туфлях. В ширину Мушкданэ уже была такая же, как и в высоту…
Книги из библиотеки горой лежали на заднем дворе дасткарта. Лошади, привозящие из окрестных селений масло и пшеницу в хранилище, шли по ним, оставляя навозные следы. Он выбрал все, что мог унести…
Когда прошел он ворота, черные всадники пайгансалара проволокли на рысях окровавленного человека. Бритая голова колотилась вдоль дороги о камни И стволы деревьев. Слипшийся клок черных волос, оставленных на счастье, попадал всякий раз под копыта лошадей. Фархад-гусан это был, певший когда-то о жнецах на горе…
Азаты молча стояли у сторожевой башни, и сотник Исфандиар находился среди них. Арийское послушание было в их глазах… А на площадке для наблюдения стоял Мардан. Нос отвердел теперь у него, и ноздри смотрели прямо. Бугры уже не прятались всякий раз.
Домашний раб при Мардане рассказал сегодня Аврааму, как все получилось. Ремнем избил когда-то Мардана Фархад-гусан. И слухи ходили, что был он тем азатом, который в «Красную Ночь» снес на площади голову Быку-Зармихру. Вот Мардан и донес об этом младшему из Каренов — вазиргу Фаршедварду. Да и сам Мардан уже в силе…
8
Первым к царю царей и богу Каваду сидел Тахамтан. Для него уложили специальный помост из подушек, и возвышался он над остальными в Царском Совете.
Фаршедвард садился сразу за Тахамтаном. Черный комочек вдруг вынырнул из-под руки и оказался на подушке раньше него. Большой безгубый рот страшно открылся навстречу вазиргу Фаршедварду. Но Тахамтан повернул голову, и послушно отполз на третье место горбун-пайгансалар…
И по всему залу слышалось шуршание. Никак не могли успокоиться люди, одетые в черные кожаные куртки-кабы. Они неслышно передвигались, сталкивая друг друга с подушек и устремляясь ближе к Тахамта-ну. Он обвел их желтым взглядом…
С другой стороны, где сидели воители, тоже появились люди в черном. Через подушку от эранспахбеда Сиявуша сидел уже один из них. Лишь в сословии вастриошан все было по-прежнему белое…
В глубь диперанской ниши посмотрел Авраам. Не было рядом уже Артака, Аббы и самого главы царских писцов — старого безобидного Саула. Вместо него пришел дйперан второго ряда Фаруд из Нисибина — тот самый, которому помогал в юности Авраам переписывать христианские колена города. Фаруд сказал, что опаскудились ктесифонские дидераны-иноверцы, и призвали его навести порядок. Служители пайгансалара — по два с каждой стороны — сидели теперь в нише, не спуская с диперанов глаз…
Фаршедвард сделал положенный знак и склонился перед царским троном. Потом он повернулся к Тахамтану, опять закрыл, ладонями глаза и губы. И сразу вдруг обе руки вскинул кверху:
— О великий Маздак!..
— Маздак, о-о-о-о-о!..
Застонали изукрашенные стены, рельефы, курильницы, притухли и снова загорелись трехъярусные светильники. С поднятыми к Тахамтану руками сидели все, и рты были округлены в самозабвенном молении. Проснувшийся старец в ряду сословия вастриошан в недоумении вертел головой. И царь царей пробежал быстрым удивленным взглядом по нишам…
Фаршедвард не опускал воздетых рук:
— Слава тебе, светоносный Маздак!.. Все, сказанное до тебя, лживо. Во тьме блуждали люди, пока не пришел ты и не возвестил «Четыре, Семь и Двенадцать». На все времена и всем народам указал ты путь к счастью. Как красное солнце, встаешь над миром, и рассеивается тьма!..
— О-о-о-о-о!..
На этот раз увидел их Авраам. В нишах по всем стенам были спрятаны люди. Короткий знак делал пайгансалар, и завывали они высокими голосами. Вслед за ними начинал стонать зал. Старец в белом все вертел головой. Светлолицый Кавад уже никуда не смотрел…
— Напрасны надежды приспешников тьмы на хаос и безвластие! — гремел Фаршедвард. — «Четыре, Семь и Двенадцать» — это величайший порядок в мире. Нет при нем места лживым разногласиям и сословному противоборству. Все люди — братья на земле Эраншахра!..
Веселыми, злыми брызгами сверкали глаза Фаршедварда. Как у пьяных слонов, отсвечивали они красным. И не было на гладком породистом лице прямых и честных солдатских морщин, как у Быка-Зармихра…
К возрождению чистого арийского духа призвал Фаршедвард. Этот дух древних воителей Ростама и меднотелого Исфандиара, дух великих Кеев, дух Ар-ташира и Шапура — победоносных внуков Сасана, гармонически сочетается с правдой Маздака. Он, этот воедино слившийся дух, помог опрокинуть ромеев, посягнувших на само существование Эраншахра.
Именно под эту основу основ подкапывались роз-бехиды. Твердая арийская верность правде страшила их. Они знали, куда следует направить удар. Безродные христиане с их противной арийскому духу иудейской книгой были у них главными советниками. На деньги, идущие от кесаря, готовилось неслыханное злодейство…
Следующим говорил бывший вождь истинно верящих в правду из Истахра:
— О великий Маздак!..
— Маздак, о-о-о-о-о…
Он повторил все сказанное Фаршедвардом и к концу заметил, что не все еще розбехиды выловлены в Эраншахре. Коварны они и, как червь в спелое яблоко, пролезают порой в самое сердце правды. Ничье имя не назвал он, а только посмотрел на сидящего перед ним другого вождя — из Хузистана…
Тахамтан кивнул головой, и сразу выкрикнули это имя. Негодующе простирались к хузистанскому вождю руки. Тот закричал, что был всегда врагом подлому Розбеху, но не дали ему говорить…
— О великий Маздак!..
— О-о-о-о-о!..
Притухали и вспыхивали светильники…
Дипераны уже знали, что это будет, и, спустившись по крученой лестнице, затаились в простенке. Черные люди стояли во дворе с поднятыми крючьями, и шли в полосе света сословия…
Что-то захотел крикнуть опять вождь из Хузистана, но острое железо уже разорвало. — горло. Клокотание послышалось в наступившей тишине…
Другой хотел убежать, но крючья неумолимо подцепили его за ребра, в промежность и под подбородок. Их специально учили этому, людей: в черном. Лишь старый азат с порубанным лицом из сословия воителей рванул к себе железный крюк и со свистом размахнулся. Стрелы впились в него со всех сторон…
Еще девятерых, которые опаздывали округлить рот при знаке пайгансалара, уволокли во тьму. С царем царей ушел Сиявуш другой дорогой…
Все прошли уже из Царского Совета, но продолжали стоять черные люди. Холодную тяжесть ощутил Авраам в груди и животе. Она разливалась по телу, сползала в ноги…
Глава царских писцов Фаруд медленно прошел под крючьями, остановился, повернулся. Мертвый свет падал на его улыбающееся лицо. Была очередь идти Аврааму.
С тихой реальностью приближались висящие в ночи крючья. Тускло-поблескивали острые загнутые наконечия. Над головой уже покачивались они. Что-то ледяное коснулось уха…
Все ближе было лицо Фаруда. Только когда завопили за спиной, оглянулся Авраам. Черные тени плясали там, и слышалось тихое шуршание. Армянина Вуника утаскивали во тьму…
На другой день сказали Аврааму, что едет он с посольством к ромеям, в Константинополь. Все та же ночная улыбка была у известившего об этом Фаруда. С нескрываемой враждебностью прикладывал он казенный перстень с печатью к ходатайству о выдаче подорожных денег. И о «красных абрамах» упомянул что-то…