Морис Симашко – Маздак. Повести черных и красных песков (страница 36)

Далеко к холмам укатилась волна человеческого крика, накопилась там и вернулась удесятеренная. Новую порцию рыка выбросили навстречу трубы. И сферы дрогнули…

Авраам вдруг почувствовал, как сами собой шевельнулись у него губы, рот открылся в самозабвенном вопле. Маздак, о-о-о-о-о!

С усилием опустил он поднятые к небу руки, зажал себе рот ладонью. Рядом рабы дергали цепь, пытаясь успокоить льва. Желтая грива у зверя стояла дыбом, а хвост настойчиво, предупреждающе стучал о пол…

Словно клинком рассекал тишину голос Розбеха:

— Мы победим тьму, если не будем бояться отбрасываемой от нее тени. Свой дух и руки щадят некоторые из нас, желая оставить их чистыми. Но грязь не пристанет к тем, кто сражается во имя правды!..

В Царском Совете великий маг всегда отвечал ему. Человек, взявший себе кличку железнотелого Ростама из сказаний, сидел сейчас на подушке Маздака…

Вазирг Шапур приехал вчера из Систана. Высохло и стало маленьким его тело от болезни крови. И теперь заговорил он.

— Ты хочешь, датвар Розбех, дать право на убийство, этим людям?..

Едва слышен был его голос. Вазирг не смотрел в сторону Тахамтана и тех, кто явился с ним из Шизы.

Розбех кивнул головой:

— Да, потому что от недостойной слабости дрожат у нас руки!

— Зачем тебе столько крови? — спросил вазирг.

— Во имя правды убийство!..

Это громко сказал уже не Розбех, а тот, кто приехал с Тахамтаном. И головы сразу повернулись к нему, ибо был это Фаршедвард — младший Карен. Все знали в Эраншахре, что содрал он с груди свой родовой знак — бычью голову и давно уже: исповедует правду Маздака. В Атурпаткане был он все время, где при сгоревшем храме в Шизе обосновались вожди. Говорили, что родственников своих — Каренов предал непоколебимый Фаршедвард в руки деристденанов.

Авраам смотрел и Вспоминал. У азата Адурбада отнял жену когда-то младший брат Быка-Зармихра, а тот ушел за дех, на обнаженные камни, и воткнул себе прямой нож в сердце. «Вот он лежит, пес… А я хотел, ему взамен толстую Фиранак послать…» Так сказал тогда голубой Фаршедвард. Потом смех и лай растворились в теплом небе…

— Ты пятую часть предлагал когда-то из дасткартов, вазирг? — маленькими и круглыми, как у Быка-Зармихра, стали глаза Фаршедварда. — Нет, пять частей возьмем мы из пятила вековое зло, погасим кровью. И все шкуры сдерем, серые и пятнистые!

Леопард, присевший перед прыжком, был на кулоне главного вазирга Шапура, и серая волчья голова скалилась рядом у воителя Сиявуша.

— Давно ты ищешь правды, младший Карен? — спросил у него вазирг Шапур.

На миг исказилось лицо Фаршедварда, но ласковым, понимающим был голос:

— Твои дасткарты целы в Систане, последний Михран…

Прячущих хлеб и женщин от людей начал обличать голубой Фаршедвард, а еще больше тех, кто благоволит к ним. От непонимания смысла учения Маздака происходит раздвоение души, Тому, кто твердо усвоил великие «Четыре, Семь и Двенадцать», не страшна никакая ложь…

Под короной на возвышении снова сидел царь царей, а не в зале, со всеми. Быстрые глаза его перебегали по лицам говоривших. Розбех убеждающе протянул к нему руку:

— Из-за нашей жалости к великим прокрался на трон Замаспк.

Датвар Розбех долго говорил о специально подобранных людях, которых никто не должен знать. Черные куртки-кабы будут их отличием, и в ночи станут вырывать они скверну в Эраншахре. Пусть боятся правды, и тогда воссияет она…

— Скажи нам, датвар, имя человека, которого призвал ты под личиной мобедй Маздака!

Опять лишь на Розбеха смотрел в ожидании ответа вазирг Шапур. Желтоватые глаза Тахамтана скользнули по нему…

И у врача Бурзоя услышал Авраам голос датвара Розбеха. Они: сидели друг против друга, врач и датвар; у мерцающих углей и не увидели его. Он остановился у порога.

— Этот, который в красном… говорят, зло в его прошлом…

С арийским безразличием в голосе сказал это врЗч Бурзой. Нанизанные на нить косточки были у иего в руках, и он передвигал их по кругу, размеренно, одну за другой. Тогда заговорил Розбех:

— Для сокрушения лживых нужен он нам. Мы уберем его; когда исполнит свое!

— Он уже начал!

Розбех резко вскинул голову, посмотрел пристально на врача Бурзоя. Но тот перебирал косточки…

Вчера, после Царского Совета, въехав на мостик перед своим дворцом, свалился с коня вазирг Шапур. Говорили, что о камень разбил он голову.

4

Розовое покрывало задевало его всякий раз в коридоре. Как солнце из-за туч, настойчиво выплывала ему навстречу круглое розовое лицо. Что-то забытое померещилось ему. Она пришла, когда уехал управляющий Мардан, но только по бусинкам в розовых глазах узнал он Мушкданэ — дочку садовника…

Дешевым вавилонским мускусом безмерно пахла она в подтверждение своего имени. Мягкое и круглое было все теперь у нее, и знала она то, о чем он даже не слышал. Руки ее тоже стали пухлые и теплые. Но потом наступило отвращение…

Деловито лаская его, она рассказывала, как Мардан ее любит, что у него в округе есть враги среди деристденанов, но он всем им устроит ловушку и скоро станет главным в красном рустаке. Сам великий Маздак, не тот, мертвый, а другой, приехавший из Шизы, его знает… Она отрывалась, чтобы сделать убедительный жест, снова припадала к нему и опять потом с того же слова продолжала прерванный разговор. О первой ночи у стены она и не вспомнила. Он принимал ее в удобные дни по необходимости…

Красная кожаная куртка маленького Аббы порвалась на боку, и остановившиеся глаза были у него. Из междуречья возвратился он, где со специально отобранными людьми нового пайгансалара — «Охраняющего Правду в Эраншахре» — громил имения упрямых. Рассказывали, что иудейки там сами топились в каналах…

— Да!.. Да!.. И ложь! И кровь, если необходима для сияния правды…

Абба кричал. Руки и губы у него тряслись, и зрачки были расширены…

Вчера на торговом подворье мар Зутра отозвал вдруг Авраама на пустой айван перед складами. Суровые черные глаза экзиларха вдруг увлажнились, в горестной растерянности обратились к нему:

— О, где Абба — благословенный сын мой?..

Авраам молчал. Беспомощно упали большие руки мар Зутры, и густая, вкруг всего лица, борода поникла, торчала нестриженными клочьями…

Тревожная тишина стояла в пахнущем свежими вениками складе товарищества. Розбех наложил неслыханный налог на все караваны — речные, морские и сухопутные, — на выделку кожи, полотна, красок и бронзы. Говорили там вчера о близившейся войне…

А сегодня утром стало известно, что бежал из Ктесифона со своими людьми высокий иудейский экзиларх мар Зутра…

Абба все кричал. Врач Бурзой размешал что-то в чаше, поднес к его рту. Тот пил, вздрагивая всем телом, и зеленоватая лекарственная вода стекала на грудь. Потом он обхватил голову руками и затих…

Рыжий диперан Махой, которого все называли Лев-Разумник, явился вдруг в новой одежде. Черная кожаная куртка-каба была на нем, и все примолкли. Они уже действовали, люди в черном, специально отобранные для борьбы со скверной, и возглавлял их невидимый пайгансалар.

Лев-Разумник испытующе посмотрел на уснувшего Аббу, значительно помолчал. Львом прозвали его когда-то за любовь к военной форме. Расширяющиеся у бедер штаны были так подтянуты на нем, что тонкие ноги, казалось, растут прямо из груди. Он все разводил кругленькие плечи и прохаживался взад и вперед, резко выбрасывая с ногой половину задницы…

Кто-то спросил его о пайгансаларе — «Охраняющем Правду в Эраншахре». Лев-Разумник нахмурился, еще раз прошел из конца в конец комнату, вернулся, остановился как раз посредине:

— Вы, конечно, понимаете, что даже с близкими людьми я не могу делиться чем-нибудь относящимся к службе. Лишь одно скажу: это большой человек. «Меч Правды» называют его у нас!

Взявшись за шнуровку куртки Авраама, он приблизил к самому его лицу свои выкаченные глаза и принялся объяснять смысл правды Маздака. В основе всего — «Четыре»: Различение противоположностей, Память, Мудрость равновесия, Радость удовлетворения. Затем следует «Семь» и «Двенадцать»…

— Тут не может быть середины, — Лев-Разумник отпустил шнуровку и два раза ударил ребром ладони 0 другую ладонь. — Мы их или они нас!..

Ночью, проезжая у царского канала, услышал Авраам сдавленный человеческий крик. Он подъехал ближе, слез с коня. Тайяр темнел на стылой воде у самого берега. Луна, расползалась по небу, и в желтом тумане увидел он, как волокут длинными крючьями для утаскивания мертвых плачущего человека. К черной дыре на тайяре подтащили его и столкнули вниз. Глухие стенания, мужские и женские, доносились рт-куда-то из-под воды…

— Эй, ты!..

Черный человек приблизил руку, и потайной факел ослепил Авраама. Кто-то вывернул его куртку на груди, обнажил царский знак.

— Ладно… Иди, диперан!..

Его толкнули в спину. Самоуверенное снисхождение было в невидимом голосе. Уводя в поводу коня, Авраам споткнулся в слепящей тьме. Хрипло рассмеялись сзади:

— Смотри, не попадись… диперан!..

И при свете дня видел он их, людей без имени, вырывающих скверну в Эраншахре. На черных лошадях молча ехали они посреди улицы, одетые в черные кабы, и железные крючья висели у седел. Сам пайган-салар был среди них — маленький горбун с громадным безгубым ртом…

5

Солнце прорвало белый туман, обнажив долину. И сразу вспыхнуло оно тысячекратно в глаза ромеям, хоть и встало за их спиной. Белым евфратским песком для сияния были начищены персидские шлемы, щиты, наплечья, даже колокольчики на сбруе. Только посредине — там, где «Сердце Войны», темнел неподвижный прямоугольник. Пятьдесят кованых башен стояли впритык друг к другу, и холодные капли тумана скатывались с брони на гладкие серые туши. Щитками были сейчас прикрыты глаза боевых слонов. Прислужники обходили их, скармливая намоченный в вине хлеб…