Морис Ренар – Повелитель света (страница 160)
– Да вот, кстати, и она… Вон там, в конце коридора, со своим мужем… Ну так что, вы идете?..
Какая-то пара только что вышла в коридор через боковую дверь и теперь, повернувшись к нам спиной, удалялась. Я видел их всего несколько секунд, прежде чем они свернули за угол, – его внушительный силуэт в темном костюме и ее худенькую, неясную фигуру, поддерживаемую двумя костылями, которые ритмично приподнимали ее плечи и при каждом покачивании вбивались в подмышечные впадины.
Эта бесподобная певица была калекой!
Я испытал жесточайшее разочарование, глубине которого и сам удивился, когда вышел из ступора.
Борелли ушли. Генсбур все еще ждал.
– Да какая разница! – воскликнул я наконец в пылу энтузиазма. – Пусть она хромая – ну и что с того? После прослушивания ни один композитор не откажется от такой исполнительницы. Для нее будут писать особые роли – эпизодические, неподвижные или скрытые, роли восхитительно оригинальные, роли голосовые, а не игровые! Да почем мне знать… И потом, у нас имеется определенный запас концертов; с этой стороны поле свободно!.. В любом случае, милейший, ее должны услышать. Вы только подумайте! Быть может, пройдут века, прежде чем подобное вокальное чудо повторится – если вообще повторится! Как могло случиться, что ваша находка до сих пор не знаменита, даже несмотря на ее увечье? Где, черт возьми, вы отыскали этого соловья?
– Впервые я увидел ее с неделю назад. Как-то вечером она вошла в мой кабинет в сопровождении мужа, или человека, который называет себя ее мужем. К слову, он довольно подозрительный, мутный, как принято говорить, субъект – и внешне, и по повадкам. Оба они, одетые в неописуемое старье, показались мне людьми бедными и нуждающимися, однако их лица излучали здоровье бродяг, привыкших к свежему воздуху. Думаю, они перебрались сюда из Италии – возможно, прося милостыню… Впрочем, откуда они явились, никому доподлинно не известно. Условия ангажемента господин Борелли обсуждал с возмутительной ожесточенностью. Он живет за счет своей спутницы, это очевидно. Она же, своим напряженным личиком напоминающая какую-нибудь Лакме или Миньон[105], уж точно не стала бы петь, если б ее к этому не принуждали. Бедняжка! Вы заметили, сколько в ее голосе меланхолии?
Нет, этого я не заметил. Впрочем, в тот момент я и думать ни о чем другом не мог, кроме моего плана.
– Дайте мне их адрес, – порывисто произнес я. – Хочу забрать эту женщину с собою в Париж.
Скитальцы занимали две небольшие комнатушки в отеле четвертой категории, называвшемся – видимо, из-за открывавшегося из него вида на море – «Вилла Чаек». Так уж вышло, что я проживал неподалеку. Я отправился туда уже на следующий день утром.
Какой-то мальчуган без лишних вопросов проводил меня к их комнатам.
– Они живут на втором этаже, – сказал он, – из-за не́мощности дамы. Здесь мы обходимся без лифта, а на первом комнат нету.
Из глубин здания донеслись резкие звуки охотничьей трубы, и паренек добавил:
– Это как раз таки он и играет. Раза три уже просили угомониться.
Мы остановились перед дверью, которая дрожала от доносившихся из комнаты фанфар – оглушительных, диких, но не лишенных определенной грубой красоты.
Мой проводник постучал. За дверью сразу же установилась тишина. Я различил приглушенный диалог, удаляющийся шум передвигаемого по паркету стула, звук закрывающейся двери, затем – открывающегося окна… поворачиваемого в замке ключа…
И вот передо мною возник Борелли.
Очутившись лицом к лицу, мы оба попятились. Если говорить обо мне, то я – от удивления при виде этого бандитской наружности парня, поразительно толстощекого, загорелого и курчавого, опасного силача, все облачение которого составляли брюки да развевающаяся рубаха и который… По правде сказать, даже не знаю как выразиться… Я испытывал смутное ощущение, будто бы уже встречал этого человека, и совсем недавно, черт возьми! – но при таких обстоятельствах, вследствие которых никак не должен был увидеть его снова.
Понимаете? Тот факт, что мы встретились еще раз, казался мне – хотя я не мог понять почему – невозможным. Непонятное ощущение, настолько непонятное, что я почти тотчас же отнес его на счет безотчетного воспоминания о каком-то сне. Недоверие Борелли рассеялось не столь быстро. Его растерянный взгляд выражал беспокойство, причины которого я не понимал, и потому поведение хозяина квартиры еще более все запутывало, вместо того чтобы объяснить мое смутное воспоминание.
Я снял шляпу и поклонился. Лицо Борелли просветлело.
–
Я протянул ему свою визитную карточку. Он разразился громким смехом, за которым, как я решил, скрывалось неумение читать.
Поэтому я назвал ему свое имя и должность.
Он тут же предложил мне присесть.
Я изложил ему цель моего визита, избегая говорить о костылях и хромоте и украдкой осматривая жилище. Движимый ложным стыдом, Борелли спрятал свой инструмент. Я обнаружил лишь скромную, безликую обстановку: два стула, железная кровать, комод-туалет; на каминной полке – дешевые часы, по обе стороны от которых лежали две большие, усеянные шипами раковины; на стенах – хромолитографии и патеры; в углу – самого удручающего вида дорожный сундук, столь обветшалый и заплесневевший, словно его подобрали на берегу после кораблекрушения. В общем, смотрел я на эту убогость и чувствовал, как меня охватывает сострадание. Видимо, оно выразилось и в моих предложениях. Они были… такими, какими и должны были быть.
Борелли выслушал их молча. Его пронзительный взгляд был устремлен на море за открытым окном; босые загорелые ноги поигрывали кончиками пальцев комнатными туфлями. Распахнутая рубаха открывала смуглый торс неаполитанского атлета… Ах!.. Он был весьма красив, этот парень!.. Но где же я его видел?..
Хмуря брови, сжимая кулаки, он проворчал:
– Вот лафа-то!
Губы его растянулись в саркастичной ухмылке.
– Я прекрасно знал, – продолжал он, – что мне будут предлагать кучи серебра и золота! Знал, что нам повезет!.. Но я не могу, perbacco, мы не можем согласиться. Видите ли, господин директор, мы просто не можем поехать в Париж. Так что я вынужден отказаться… Жизнь вообще сложная штука!
Порой я даже спрашиваю себя, как долго мы и здесь-то протянем… Вам ведь известно, что мадам Борелли – калека?
– Мне нет до этого никакого дела. И никому не будет. Когда она поет, ее слушают затаив дыхание… С таким голосом ей и не нужно, чтобы на нее смотрели.
– Да?.. Так вы, значит, такого пения никогда и не слышали, а?.. По-вашему, стало быть, у нее золотая глотка?.. О!.. Но все же ответьте: вы действительно полагаете, что я смогу заработать с ней целое состояние?.. Что, если давать концерты в полной темноте? Тьма и музыка – они так хорошо сочетаются. Ее никто не увидит… И потом, тем самым ведь можно будет сэкономить на освещении, не так ли?.. Что скажете, господин директор?.. Я вот подумываю, а не совершить ли нам турне по всему побережью: Ницца, Марсель…
Речи этого мужлана вызывали глубочайшее отвращение, он говорил о своей жене и великой певице как о некоей забавной безделушке, тем не менее я ответил:
– Но почему вы не желаете перебраться в Париж? Я вам гарантирую…
–
Он произвел на меня впечатление редкостного негодяя.
Я лишь укрепился в этом своем мнении, когда Борелли, услышав донесшееся из соседней комнаты хлюпанье – вероятно, жена его, мо́ясь, пролила воду на пол, – ринулся к ведущей в это помещение двери, приоткрыл ее и на языке варварском и мне незнакомом осыпал виновницу отборнейшей бранью, яростной и пылкой.
Ему ничего не ответили. Но госпожа Борелли продолжила втихомолку мыться в тазу. (По крайней мере, мне показалось, что там, за дверью, происходит именно это.) Успокоившись, ее муж повернулся ко мне:
– Конечно, жаль,
Он смерил меня пренебрежительно-доброжелательным взглядом.
– Можете на меня рассчитывать, – вежливо ответил я.
Негодяй, вероятно, неверно истолковал смысл моих слов.
– Правда? – спросил он. Не сводя с меня бесцеремонного взгляда, он подошел ближе. – Правда-правда?..
Печальная участь певицы вызывала у меня такую жалость, что я кивнул в знак согласия.
– Что ж, тогда слушайте, – тихим голосом проговорил Борелли. – Вы можете оказать мне огромную услугу…
– Продолжайте, я весь внимание.
– Если… – Он окинул меня суровым взглядом и, удовлетворенный увиденным, продолжал доверительным, даже, быть может, слегка смущенным тоном: – Если заметите где-нибудь поблизости
Я сделал вид, что согласен выполнить порученную мне миссию:
– Человека с длинной седой бородой? И столь же пожилого?
– Именно! – подтвердил Борелли с горькой улыбкой.