Морис Ренар – Повелитель света (страница 138)

– Не беспокойтесь, – ответила мадам Летурнёр тем игривым и одновременно покровительственным тоном, свидетельствовавшим о не слишком высокой культуре, коей, однако, она весьма гордилась. – Я буду подражать Конрару с его осторожным молчанием[95].

На следующий день, снова представ перед белокурой соперницей этого безвестного литератора, Шарль, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил ее в обществе Риты Ортофьери.

– Так куда проще, не правда ли? – коротко хохотнула Женевьева.

– Действительно… – машинально подтвердил Шарль.

Настал ужасный момент смущения и неловкости: двум этим сердцам лишь ценой огромных усилий удалось сдержать порыв своей радости.

По обоюдному согласию Шарль и Рита безмолвно решили не произносить ни единого слова, хоть как-то относящегося к их любви. Малейшая искра могла вызвать опасное пламя. Так что говорили они исключительно о предприятии, которое, возможно, вскоре позволило бы им дать волю этой столь мучительно сдерживаемой страсти. Но и тут, как и с мадам Кристиани, речь могла идти лишь о том, чтобы выяснить правду и позволить восторжествовать справедливости. Казалось, их интересуют только два старых врага, Сезар и Фабиус, и они забыли уже, что эта старинная драма, на которую следовало пролить свет, решает их собственную участь.

Дрожащие от сладострастного возбуждения, с приступами которого им то и дело приходилось бороться, они согласовали дальнейшие действия при помощи банальных фраз и без горячности, избегая встречаться взглядами, хотя оба и сгорали от желания смотреть друг на друга страстно и вечно.

– С моим отцом, – сказала Рита, – лучше всего разговаривать со всей искренностью и прямотой. Он человек молчаливый и неприветливый, но в то же время безупречно честный и вдумчивый. Когда он узнает, что есть способ пересмотреть дело его прапрадеда, будьте уверены, он не станет колебаться ни секунды.

– Должен ли я попросить его о встрече?

– Нет. О нет!

– Стало быть, мне ему написать?

– Будет лучше, если напишет кто-то другой – например, ваш нотариус. Все это дело до самого конца должно оставаться объективным, беспристрастным расследованием. Это наилучший способ избежать каких-либо разногласий.

– Хорошо, – сказал Шарль. – А портреты?

– Затребуйте их через посредника, который возьмет на себя ответственность за их возвращение и сохранность.

– Их у вас много?

– Мне известны лишь три; едва ли их больше. Погрудный портрет маслом, в натуральную величину. Портрет пастелью, меньших размеров. И миниатюра или, скорее, две схожие миниатюры, выполненные одним и тем же художником. Одна из них висит в гостиной, другая находится в моей спальне. Эту я вам принесла. Вот, держите. Изучайте ее сколько угодно, но я вынуждена буду ее унести: мы должны соблюдать все меры предосторожности; нельзя допустить, чтобы меня заподозрили в сговоре с вами.

– Рад, что вам пришла в голову такая отличная мысль, – сказал Шарль. – Возможно, теперь это будет не лишним – знать вашего прапрапрадеда в лицо.

– К сожалению, не могу вас заверить, что эта миниатюра – наиболее удачная из двух…

Шарль подошел к окну, чтобы рассмотреть при свете небольшую овальную рамку из навощенного дерева, в которой, вставленный в позолоченную оправу, демонстрировал все еще яркие краски портрет Фабиуса Ортофьери. Эта миниатюра если и напоминала знакомую Шарлю литографию, то крайне отдаленно. На ней был представлен крепкий мужчина зрелого возраста, с голубыми глазами, загорелым лицом, самым обычным носом и немного натянутой улыбкой. Его волосы были зачесаны вперед. Короткие бакенбарды, так называемые заячьи лапки, спускались к щекам. Гражданин носил дорогой белый шейный платок, открытый белый же жилет и черный редингот, который украшала муаровая голубая лента с красной каймой.

– Это ведь лента Июльского креста, не так ли? – сказала Рита.

– Совершенно верно. А это означает, что миниатюра была сделана уже после 1830 года. Из чего следует, что в 1835 году Фабиус Ортофьери должен был выглядеть примерно так же.

– Большой портрет вообще 1834 года, – заметила Рита. – А пастель была выполнена в тюрьме, уже во время судебного процесса.

– На ней он тоже без бороды?

– Бороды он никогда не носил. Всегда был гладко выбрит, за исключением бакенбард.

– Вы позволите один вопрос? – протянула мадам Летурнёр жеманным и изнемогающим голосом. – Что это еще за Июльский крест?

– Почетный знак отличия, учрежденный Луи-Филиппом для награждения всех граждан, отличившихся во время Трех славных июльских дней, вознесших его на престол.

– И таких, полагаю, много раздали? – спросила Рита.

– Да. Я бы даже сказал: слишком много. Это были самые разные люди, и не все из них носили Июльский крест с достоинством.

Он продолжал внимательно разглядывать миниатюру, чтобы хорошенько запечатлеть ее в памяти и быть в состоянии узнать Фабиуса, если люминит вдруг предоставит ему такую возможность.

Через какое-то время он вернул вещицу девушке. Приближался момент расставания. Они выглядели столь опечаленными этой необходимостью, что мадам Летурнёр поспешила сама сходить в столовую за уже приготовленным подносом с чашками и пирожными.

Но Шарль и Рита почти одновременно вздрогнули от испуга. Вид этого подноса, перспектива этого чаепития опасно изменили тональность встречи. Она грозила вот-вот потерять свой деловой характер. Зарождалась приятная интимность, которая испарилась бы, как всегда испаряется аромат, исходящий от графинчика с портвейном или от дымящегося чайника. Шарль тотчас же осознал всю опасность. Сославшись на желание незамедлительно переговорить с нотариусом, он извинился за невозможность остаться на чай.

Рука Риты была такой холодной и дрожащей, что он выпустил ее из своей скрепя сердце.

– Когда вам будет что сказать друг другу, – заявила Женевьева, – вы можете всегда увидеться здесь.

Она вынуждена была прибавить шагу, провожая до двери Шарля, который почти бежал и не отвечал.

– Вы уж простите, – сказал он, – но этот нотариус…

– Я прекрасно вас понимаю, – произнесла она тихо, понижая голос.

Рита открывала окно, чтобы проводить его взглядом.

Результат этих тайных переговоров не замедлил проявиться.

Спустя два дня Шарлю позвонил нотариус:

– Алло, мсье Кристиани? Этим утром я получил-таки ответ от господина Ортофьери. Надеюсь, вы будете довольны. Все идет, как вы того и желали; письмо господина Ортофьери написано в самых вежливых выражениях. Впрочем, иначе и быть не могло. Естественно, лично господин Ортофьери участия ни в чем принимать не намерен. Портреты будут переданы его мандатарию, который явится к вам в самое ближайшее время. Господин Ортофьери выбрал этого мандатария с тактом, который вы, безусловно, оцените. Какому-нибудь неизвестному вам бизнесмену он предпочел вашего с ним общего знакомого; это некто господин Люк де Сертей, который, похоже, дружен с вами и проживает в вашем же доме… Весьма благоприятное обстоятельство, не находите?.. Алло! Алло! Вы меня слышите?

– Да, – сказал Шарль. – Это замечательно. Благодарю вас.

Люк де Сертей приблизился к Шарлю с протянутой для приветствия рукой. Он шел по ковру гостиной с обманчивой непринужденностью, уверенным шагом, подчеркивая свою осанистость, выпятив грудь и подняв голову, что увеличивало его и без того высокий рост. В этом его постоянном желании порисоваться всегда присутствовала некая напряженность; такая манера казалась слишком нарочитой, внушенной душой комедианта телу, для которого естественной была совсем другая поза. Казалось, Люк своему телу не доверяет, опасается, что в любую минуту оно может обессилеть, потеряв в росте и в обхвате грудной клетки. Сегодня более чем когда-либо он выглядел скорее распрямившимся, нежели прямым, скорее приподнявшимся, нежели высоким. Рука напрягалась излишне; ладонь открывалась с искренностью уж слишком наигранной, и занимательно было наблюдать, как столь неприятное лицо принимает столь льстивое выражение. Это лицо и это выражение не подходили друг другу. Физиономия была квадратной, с мощными челюстями и на удивление бесцветными глазами; короткий, широкий нос наводил на мысль о грозной морде гиены; это бледное и усталое лицо, однако же, было всегда ухоженным и нравилось женщинам. Волнистые, зачесанные назад волосы, открывавшие лоб широкий и крепкий, казались благодаря заботливой укладке настоящей львиной гривой. Некое тщательно подчеркнутое превосходство исходило от этого человека, чьи мужественность, надменность и атлетичность вынуждали женщин восклицать: «Какой красавчик!» – несмотря на отталкивающие черты, тогда как некоторые мужчины говорили то же самое из-за его прекрасной выправки, уверенного вида, прямоты и чистосердечности. Шарль – уже начеку, озабоченный и недовольный – смотрел, как из гостиной матери к нему идет этот приветливый джентльмен с ангельским выражением на демоническом лице, так и лучившемся от самых возвышенных чувств и самых чистых намерений.

– Мой дорогой друг, – сказал Люк, – я явился предоставить себя в ваше полное распоряжение. Ваш нотариус ведь уже звонил вам, не так ли? Стало быть, вы знаете, что господин Ортофьери оказал мне честь…

– Если вы не против, – поспешно произнес Шарль, – мы не будем афишировать полномочия, предоставленные вам господином Ортофьери. Моя матушка, чьи взгляды вам известны, откажется от своего предубеждения в отношении него лишь в том случае, если получит доказательства невиновности старика Фабиуса. Я скажу матери, что выбрал вас по собственной, заметьте, воле в качестве посредника между мною и банкиром, поскольку вы поддерживаете с ним доверительные отношения, так как, если она узнает, что вы являетесь его мандатарием, боюсь, вам будет оказан не самый теплый прием.