Морис Ренар – Повелитель света (страница 111)
– Ваше желание для меня – закон, – промолвил Люк и, вновь запустив мотор, подвел авто прямо к крыльцу.
Вестибюль и залы оказались пустыми.
– Все на природе, – сказал дядюшка.
Рита и мадам Летурнёр проворно улизнули. Люк де Сертей проводил Шарля к стойке регистрации и попросил для него «чудесную комнату с видом на море».
– Составьте компанию, будьте другом, – сказал Шарль. – Мне не терпится задать вам один вопрос.
– С удовольствием, – ответил Люк, явно заинтригованный.
Они поднялись вместе.
Комната оказалась просторной. За двустворчатым окном виднелся пролив Куро, начало узкого пролива Момюссон и, в некотором отдалении, чуть ограничивающее вид побережье материка с донжоном форта Шапю на переднем плане. По огромному и уже более мрачному небу, широко размахивая крыльями, сновали чайки. С пляжа доносились детские крики.
Когда дверь после ухода горничной закрылась, Шарль Кристиани сказал:
– Мой дорогой Сертей, мое поведение, должно быть, кажется вам немного странным. Простите меня… Дело в том, что я сильно волнуюсь… Эта девушка, мадемуазель Рита… она произвела на меня глубокое впечатление…
Люк, ничего не говоря, смотрел на него со столь непроницаемым видом, что Шарль на мгновение умолк и в свою очередь уставился в пристально разглядывавшие его глаза с самым живым любопытством.
– Что-то не так? – спросил Шарль, слегка сбитый с толку.
– Да нет, все в порядке. Слушаю вас с большим интересом.
– Вы уверены, что все в порядке? А то мне показалось…
– Просто… вы, наверное, и сами понимаете, мой дорогой друг, что такое признание из ваших уст многих бы, не только меня, ошеломило…
– Как! – с наигранной веселостью воскликнул Шарль. – Неужели одно то, что я не танцую, не люблю светских раутов, вечно копаюсь в архивах и библиотеках, дает повод думать, что я принес монашеские обеты? Вот так дела!..
Люк де Сертей поспешно захлопал ресницами, изображая полнейшее непонимание:
– Простите покорнейше, но я по-прежнему кое-чего не понимаю… даже многого…
– Помилуйте! И чего же?
– Прежде всего… Впрочем, милейший, мне ли напоминать вам об этом?.. Полноте! Вы меня принуждаете…
– Простите, простите, – пробормотал Шарль, смущаясь все больше и говоря уже изменившимся голосом. – Однако мне ведь это не привиделось. Разве она не очаровательна? Не умна? Не безупречна?
– Разумеется! – подтвердил Люк с все той же ироничной ухмылкой.
– Полагаю, это же относится и к ее родителям. Они ведь люди порядочные?
– В высшей степени!
– С этой стороны, стало быть, все идеально. Но тогда, тогда… вероятно, это что-то с моей стороны?.. Но… но и с этой стороны я ничего такого не вижу!
– Секундочку, мой друг. Я полагал, что знаю вас, и даже сейчас я убежден, что прекрасно вас знаю, но мы все дальше и дальше запутываемся в клубке противоречий. Быть такого не может, чтобы вы –
– Да скажите вы наконец, в чем же дело! – не выдержал Шарль.
– …Хоть убейте: не вижу! Разве что, мой дорогой друг, она назвалась чужим именем.
– Да она вообще никаким именем не называлась! Об этом-то я и хотел вас спросить: кто она?
Молчание.
– Кто она?
Шарль вцепился руками в плечи Люка, на чьих сжатых губах появилась смущенная улыбка.
– Маргарита Ортофьери, – промолвил он наконец. – Для друзей – просто Рита.
Ужасно побледнев, Шарль отошел в сторону.
Снова воцарилась тишина. Стоя у окна, словно оглушенный этим признанием, несчастный наблюдал, ничего не замечая, за полетом ласточек. Он повторил, произнося по слогам:
– Маргарита Ортофьери!
И медленно сел, закрыв лицо руками.
В такой прострации он провел пару минут.
Люк де Сертей пребывал в глубоком раздумье. Нахмурив брови, он обращал взгляд то на Шарля, погруженного в свои мысли, то на птиц, небо, море, далекий берег – словом, на весь этот ясный манящий пейзаж за окном.
Его поведение свидетельствовало об интенсивной работе мысли, сомнениях, неуверенности и незнании. Затем его черты расслабились, он подошел к Шарлю и мягко, по-братски положил руку ему на плечо.
– Ну-ну, будет! – произнес он доброжелательно.
Шарль, словно пробуждаясь от глубокого сна, тряхнул головой.
– Прошу меня извинить, – сказал он. – Я просто глупец. По меньшей мере вертопрах, которому нет оправданий.
– Оправдания найти всегда можно. Очевидно же, что, если бы мадемуазель Ортофьери представилась, как ей следовало сделать… Короче, она вас разыграла. Быть может, и без злого умысла, но однако же разыграла. В таких обстоятельствах скрыть от вас свое настоящее имя – все равно что назваться вымышленным. Это весьма прискорбно.
– Вы ошибаетесь, – сказал Шарль. – Ставя себя на ее место, я понимаю, что действовал бы точно так же. Внезапно очутившись в обществе приличного человека, вся вина которого в ее глазах состоит исключительно в том, что его фамилия Кристиани, в то время как ее – Ортофьери, она предпочла – из любезности, из деликатности – не отталкивать его от себя грубо, бросая ему это имя – Ортофьери, как хлопают дверью перед носом у наглеца!
– Возможно, – согласился Люк. – Но еще несколько минут назад, видя, в каком вы пребываете волнении, я готов был поспорить, что здесь все не ограничилось одной лишь этой… любезностью.
– Что вы хотите этим сказать?
– Просто пытаюсь втолковать вам, что не вы один виноваты в постигшем вас разочаровании. Будьте к себе справедливы. Восхищение, когда оно не поощряется, не развивается ни столь быстро, ни столь бурно. Зная, кто вы, зная, что эта маскарадная интрига не сулит ничего в будущем, мадемуазель Ортофьери была с вами не просто вежлива, но даже приветливо-ласкова, за что и заслуживает упрека. Эта ее игра граничила с безрассудством.
– Мадемуазель Ортофьери никоим образом не поощряла мою симпатию, – заявил Шарль сухим тоном. – Все это время она оставалась самой собою: красивой и естественной, умной и славной.
– Хорошо-хорошо. Только не сердитесь! Я отнюдь не намерен в чем-то ее обвинять.
– Очень на это надеюсь! – сказал Шарль.
И он постарался зарыть в самых недоступных глубинах своей памяти сияющую и мучительную правду, незабываемую тайну, знать которую не следовало никому, кроме Риты, Женевьевы и его самого. Так как теперь – увы! – ему уже было известно, почему эта фамилия (фамилия корсиканская, как и его собственная) не была ему открыта; почему эта девушка так ухватилась за возможность провести с ним весь день, день, чудесным образом украденный у судьбы, отважно вырванный у старой вражды их семейств, день, которому предстояло стать первым и последним днем их любви! И из этих двадцати четырех часов сна, убаюканных морскими водами и овеянных нежными бризами блаженного острова, он отчаянно вспоминал каждую минуту с того самого момента, когда он заметил в руках Риты небольшую книгу, которую она могла читать лишь украдкой от родителей и которой не имела права обладать, до последнего мгновения такого целомудренного пожатия, когда их пальцы сплелись за бортом «Боярвиля». На этом закончилась не имеющая будущего идиллия: он из Кристиани и она из Ортофьери не могли любить друг друга.
– Забудем! – решительно произнес Шарль.
– Пожелай вы обратного, моему удивлению не было бы предела. Но, должен признаться, на какой-то миг мне показалось, что любовь вот-вот изменит нынешнее положение вещей…
– Я открыл вам свои чувства и не намерен ничего отрицать. Но будьте уверены, уже завтра я о них забуду, как прошу забыть и вас сию же минуту.
Люк де Сертей поклонился, однако же смерил собеседника преисполненным глубокой недоверчивости взглядом.
– Можете на меня положиться, – проговорил он. – Считайте, все уже забыто. И должен сказать, я вами восхищаюсь, мой друг. В этой высокомерной злопамятности вашего народа есть нечто величественное, благородное…
– Я – корсиканец и потому подчиняюсь законам моей семьи.
– Но сами ведь вы никогда не конфликтовали ни с кем из Ортофьери?
– Никогда. Конечно, я, как и все, слышал о нынешнем главе семейства, банкире, но лично с ним не встречался… О, будь я один в этом мире, возможно, давно бы уже уладил эту проблему дедовской ненависти, которая, образно говоря, перешла ко мне по наследству. Но существует семья, и я вынужден руководствоваться ее интересами. И потом, во главе моей семьи сейчас стоит моя матушка… Она даже более корсиканка, чем все мои соотечественники, вместе взятые; только подумайте: она нарекла мою сестру Коломбой![80] Одним этим уже все сказано! Мои предки происходили из самых разных провинций: Шампани, Нормандии, Савойи. Моя мать, урожденная Бернарди, родом из Бастии. В том, что касается антипатий и неприязни, она просто неумолима. Выйдя за моего отца, став Кристиани, она словно унаследовала все семейные ссоры и распри… Впрочем, я знаю, что, даже пожелай мы примириться с Ортофьери, банкир, в свою очередь, ответил бы на наше предложение мира отказом.
– Стало быть, речь идет о чем-то серьезном? О вражде между Кристиани и Ортофьери уже ходят легенды, но многим ли известны истинные ее причины? Я слышал о некоем убийстве, случившемся еще в прошлом веке…