Морис Бэринг – Что движет Россией (страница 2)

Однако в первые годы XX столетия ситуация начала меняться. «Большая игра» начала сходить на нет в условиях сближения двух стран перед лицом общей опасности со стороны нового международного конкурента — набирающей силу Германской империи. В 1907 году русско-британское соглашение завершило формирование Антанты — англо-франко-русского военно-политического блока, направленного против Германии. В новой обстановке у британцев пробудился интерес к России, оживились культурные контакты, о которых Бэринг тоже упоминает в авторском предисловии. И политическому руководству, и общественности требовалось больше знаний о новой союзнице, вокруг которой, как отмечает Бэринг (глава XI), в Англии «в прошлом было столько предрассудков, о которой рассказывалось столько небылиц». (Неслучайно именно в это время британская разведка начинает активно отправлять в Россию литераторов с задачей сбора информации — из них наибольшую известность приобрел Сомерсет Моэм[14].) Бэринг с разведкой связан, судя по всему, не был: его «роман» с Россией начался раньше британско-русского сближения и был обусловлен личными симпатиями, а не каким-либо «социальным заказом». Но в сложившихся условиях он считал самой актуальной своей задачей привлечь внимание к России.

В этом смысле книга «Что движет Россией» имеет особое значение, потому что она стала итоговым трудом Бэринга на русскую тему, в ней он делится всеми накопленными за десять с лишним лет мыслями и впечатлениями. Это не путевые заметки, не перепечатка газетных статей, а своеобразная смесь публицистического, научно-популярного и справочного труда: помимо своих наблюдений о русском характере, Бэринг кратко знакомит английского читателя с историей России, некоторыми классами и слоями общества (крестьянством, дворянством, интеллигенцией), структурой госаппарата, системой образования, правосудия, православной церковью. Впрочем, многие весьма важные аспекты жизни страны — это прежде всего экономика и вооруженные силы — он оставляет за скобками, ссылаясь на обширность темы для сравнительно небольшой книги или недостаточное знание предмета. Пожалуй, Бэринг здесь отчасти лукавит, ведь о российской государственной машине, судебной системе, православной церкви и образовании он дает весьма подробные и довольно точные сведения. Скорее всего, эти «скучные материи» попросту меньше интересовали гуманитария Бэринга. Равным образом он ничего не говорит и о современной внешней политике Российской империи: как мы помним, дипломатия тоже оказалась не его «коньком».

Начинает Бэринг с краткого очерка истории России, хотя и признает: «всякий раз, когда я открываю книгу, которая начинается с исторического экскурса, у меня возникает ощущение, что долг читателя — пропустить эту главу»[15]. Тем не менее, «ради обычного читателя», он проясняет «буквально несколько» исторических фактов, которые, по его мнению, «проливают свет на любую попытку объяснить любые аспекты русской жизни». Таким образом, книга Бэринга — отнюдь не учебник по русской истории: что-то он упрощает, где-то допускает неточности, а некоторые пассажи, призванные развеять заблуждения современников-британцев, отечественному читателю могут показаться удивительными. Так, он довольно пространно доказывает, что русские и татары — не одно и то же. В то же время основные черты исторического развития России он схватывает верно, и лейтмотивом всего «экскурса» является мысль, прямо противоположная тезису Киплинга, — Россия не чужда Европе, это не медведь, который только «ходит, как мы», а ее неотъемлемая часть. Более того, указывает Бэринг, Россия не раз оказывала последней важные «услуги». Так, ценой трехсот летней «паузы» в собственном развитии она «спасла Западную Европу от опустошения ордами варваров» — монголо-татар, а затем «сломила могущество Наполеона»[16].

Интересен его анализ реформ Петра Великого. Дав весьма высокую оценку преобразованиям и личности императора, который «вернул России ее законное место среди европейских стран — занимаемое ею в XI веке, но утратила из-за монгольского нашествия», и «вел Россию по естественному руслу ее поприща», Бэринг в то же время отмечает, что его методы «обернулись и прискорбными результатами, до сих пор заметными в действии российской государственной машины и характере многих российских учреждений»[17]. Чуть позже он раскрывает эту мысль, которая станет одним из лейтмотивов в целом: реформы Петра и Екатерины II, проводившиеся «сверху», привели к появлению в стране «гигантского бюрократического аппарата»[18].

Реформам Александра II он также уделяет большое внимание, ставя на первое место по значению отмену крепостного права — «акт государственной экспроприации» помещичьих земель, в результате которого крестьянину «был возвращен земельный надел, который он считал своим по праву»[19]. Второй же по важности Бэринг, как истый британец, придающий важное значение праву, считает судебную реформу 1864 года, ликвидацию сословных судов и «новую систему судопроизводства, основанную на идеях, принятых современной цивилизацией и в теории, и на практике», которая «действует по-настоящему успешно»[20], а также создание независимой адвокатуры — «превосходного» института, «которым могла бы по праву гордиться любая страна мира»[21].

Переходя к недавним событиям, которым он сам был свидетелем во время поездок по России, Бэринг, как мы уже упоминали, обрисовывает экономическую ситуацию в стране буквально в двух словах, ограничиваясь фразой: «Пожалуй, никогда прежде в России не было такого уровня материального благосостояния»[22]. В главе о крестьянстве он, отмечая бедность русского крестьянина в качестве фактора, тормозящего развитие, тем не менее констатирует, что положение в аграрном секторе меняется к лучшему: у крестьян появляются капиталы и, за счет открытия сельскохозяйственных школ и помощи земских агрономов, возможности овладеть современными методами агротехники. Отвергая утверждения о косности и отсталости русского крестьянства, он отмечает: «Когда крестьянин будет иметь достаточно капитала и знаний (а такая перспектива, судя по всему, отнюдь не утопия), чтобы конкурировать с помещиком, обрабатывающим собственную землю, он попросту постепенно вытеснит последнего»[23].

Действительно, с конца первого десятилетия XX века Россия, пережив после первого этапа промышленной революции период длительной депрессии, вызванный мировым экономическим кризисом 1900–1903 годов, Русско-японской войной и революционными потрясениями 1905–1907 годов, вступила в новый этап бурного экономического роста. В 1910–1913 годах она занимала первое место в мире по темпам роста национального дохода (так в то время назывался ВВП) и концентрации промышленности (впрочем, этот показатель — палка о двух концах, ведь он оборачивается высокой монополизацией экономики), по объему промышленного производства вышла на пятое место в мире, а по валовому объему национального дохода занимала четвертое место — после США, Германии и Британской империи. В области производства сельхозпродукции она, наряду с США, занимала ведущие позиции в мире, а по ее экспорту находилась на первом месте. Такие высокие показатели обусловливались положением «догоняющего» в сфере модернизации, — Россия вступила на этот путь позже великих европейских держав и Соединенных Штатов — а также притоком иностранных инвестиций, активными стимулирующими мерами государства, преобразованиями на селе в результате аграрной реформы П.А. Столыпина. Однако масштабы этого «экономического чуда» не следует и преувеличивать. Накануне Первой мировой войны модернизация была далеко не завершена. Россия еще оставалась аграрно-индустриальной страной (доля сельхозпродукции в ВВП превышала долю промышленности, и большинство населения по-прежнему составляли крестьяне). Доходы людей росли, но по объему ВВП на душу населения, производительности труда и урожайности в сельском хозяйстве Россия сильно отставала от передовых стран того времени. Все это сказалось на экономическом положении России в условиях военного времени, а дальнейшее эволюционное развитие экономики было прервано революционными потрясениями 1917 года.

Куда больше внимания Бэринг уделяет политической ситуации в России, которую он трактует в соответствии со своими умеренно-либеральными взглядами: он не принимает как политическую реакцию, так и революционный радикализм. Так, отдавая должное бескорыстию и самопожертвованию русских революционеров, он крайне отрицательно характеризует события 1905–1907 годов, отказывая им даже в названии «революция». Это «революционное движение», как выражается Бэринг, «оказало на население разрушительное, аморальное воздействие: оно породило в низших классах волну хулиганства, а в образованных классах — тенденцию к анархическому мышлению и поведению»[24]. В конечном итоге разгул насилия и преступности, по его мнению, привел к тому, что основная масса населения («типичные русские») отказала революционерам в поддержке. Стабилизировать ситуацию помогла и политика П. А. Столыпина, на плечи которого «легла неблагодарная задача восстановления порядка в стране». И хотя теоретически репрессивным мерам Столыпина, по словам Бэринга, «нет оправданий», он делает оговорку — «справедливости ради следует заметить: иначе как суровыми методами восстановить порядок скорее всего было бы невозможно»[25].