Моргана Стилл – Трещины реальности (страница 1)
Моргана Стилл
Трещины реальности
Глава 1. Жёлтая каска
Темнота за окном была не просто отсутствием света. Это была густая, вязкая субстанция, осевшая в углах комнаты и придавившая грудь одеялом, пока мир за стеклом ещё не решил – быть ли дню. Веки Рю разлепились сами собой, будто невидимый палец, холодный и безразличный, аккуратно поддел их снизу. За тонкой стеной послышался приглушенный скрип пружин – Акико ворочалась в кровати. Он замер, прислушиваясь если скрип повторится, ей понадобится помощь. Помощь, которую он уже не знал, как оказывать.
Третий этаж их дома в Сэтагая хранил тишину, как музейный экспонат под стеклом. Даже собственные шаги по коридору, ведущему в ванную, звучали приглушённо и виновато, будто между половицами много лет назад насыпали мелкий песок – не для уюта, а чтобы заглушить, похоронить что-то очень важное.
В ванной свет люминесцентной лампы ударил в глаза, как наказание за попытку вернуться в реальность. Он щурился, включая воду. Сначала она хлестнула обжигающей струёй, будто из подземного гейзера, а через секунду уже леденила кожу до костей – всегда так, с точностью до абсурда, будто кто-то невидимый и равнодушный постоянно подкручивает краны в каком-то другом, параллельном измерении, издеваясь.
– Опять не выспался? – голос Акико, приглушенный дверью и утренней хрипотцой, пробился сквозь дерево. Он был похож на тот первый скрип кровати – тревожный и одинокий.
Он провёл ладонью по лицу, смахивая липкие остатки сна, которые цеплялись, как морская пена после шторма. По щеке прошла тень щетины. Шрам на скуле, о котором она никогда не спрашивала, отозвался тупым воспоминанием.
– Нормально, – солгал он, и слово повисло в воздухе тяжелым и некрасивым предметом.
Его «нормально» уже много недель означало ровно четыре часа прерывистого, тревожного забытья, где сны текли в такт звукам ночного Токио за окном: отдаленному гудку одинокой машины, завыванию сирены скорой, за которой никто не спешит, и приглушенным, обрывочным крикам пьяных клерков, теряющих человеческий облик где-то в подворотнях, в ожидании первого поезда. Это был не сон, а одно долгое, растянутое бдение. Дежурство на границе двух реальностей, ни в одну из которых он не мог войти полностью.
Кофе заваривался в старой капельной машине «Kalita» – подарке от дяди, пережившего ту самую аварию, которую в семье предпочитали не упоминать. Рю часто думал, что машина, должно быть, помнит тот удар – в ее пластиковом корпусе зияла тонкая паутинка трещины, заклеенная желтым скотчем, словно заживающая рана. Он наблюдал, как первые тяжелые капли, одна за другой, пробиваются сквозь бумажный фильтр, насыщенный темной горечью, и падают в стеклянную колбу, образуя на ее дне растущую, непроглядную черную лужу. Пар поднимался от нее дрожащим призраком, растворяясь в прохладном утреннем воздухе.
Ритмичное бульканье кофеварки внезапно перебил резкий, сухой щелчок. Тостер, будто бы вздрогнув, выплюнул два ломтя: один – подгоревший по краям, с угольными прожилками, словно обугленная карта неизвестной местности, второй – идеально золотистый, ровный и безмятежный. Абсурдная лотерея, в которой Рю почему-то всегда видел глубокий смысл.
Из гостиной доносился приглушенный, медоточивый голос телевизионного диктора, рассказывающего о чем-то неважном с натянутой, профессиональной улыбкой.
– Сегодня утром опять говорили про землетрясение, – голос Акико возник из-за его спины, ровно в тот момент, когда он взялся за ручку тостера. Она катила коляску, ловко и почти беззвучно огибая угол, будто исполняя давно отрепетированный танец. Колеса оставляли на линолеуме едва заметные влажные полосы – след от ночного дождя.
– Да? – откликнулся Рю. Его собственный голос показался ему чужим, осипшим от утреннего безмолвия. Он поставил перед ней на стол тарелку, где на белом фоне дымилась яичница-глазунья. Желток дрожал, колыхался, пойманный в ловушку из свернувшегося белка, – хрупкое, жидкое солнце, готовое лопнуть от малейшего прикосновения.
– На Хоккайдо. Ты не смотрел? – ее пальцы поправили край одеяла в коляске. Движение было привычным, почти машинальным.
Он покачал головой, не глядя на нее, и разлил кофе по керамическим чашкам. Пар окутал его лицо теплой, горьковатой влагой. Аромат был обманчиво уютным.
Между ними повисла пауза. Ее заполнил только голос диктора, доносящийся из другой комнаты. Рю подошел к окну. Двор-колодец был еще погружен в синеватую предрассветную тень, но на самом его верху, где пролегала узкая щель между крышами, уже горела узкая полоска холодного осеннего солнца. Он подумал о далеком Хоккайдо, о подземных толчках, которые где-то там, прямо сейчас, возможно, сдвигают тектонические плиты на ничтожную, но роковую долю миллиметра. Он представил, как по полу этой кухни могла бы пробежать невидимая дрожь, едва уловимая, но способная изменить все.
Он отхлебнул кофе. Он был крепким и обжигающе горьким, точно таким, каким его пил ее дядя.
Жёлтая каска лежала на тумбочке у двери, будто забытый шлем солдата. Пластик был матовым, потёртым на висках, с царапиной, пересекавшей наклейку с логотипом давно несуществующей строительной фирмы. Механическим движением он потрогал задний карман джинсов – бумажник на месте. Привычка, отточенная годами, ритуал, защищающий от хаоса.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая одно пространство и открывая другое. Утро встретило его прохладным ветерком, который сразу же принялся исследовать его тело, забираясь под рубашку и щекоча кожу мурашками. Он сделал глубокий вдох, втягивая воздух, пахнущий влажным асфальтом, далёким морем и сладковатым дымом из трубы соседской пекарни.
Он сел на велосипед, почувствовав, как продавленное кожей седло с привычной покорностью принимает форму его бёдер – ещё одна невидимая метка, оставленная временем. Первые пять минут он ехал почти не глядя, доверяясь мышечной памяти – тело само помнило каждую кочку, каждую трещину на асфальте, каждый люк. Заброшенный магазин «Луна» проплыл слева, как призрак. Его вывеска, полуоторванная, монотонно скрипела на ветру, издавая звук старых, никому не нужных качелей во дворе пустого дома.
На повороте к Сибуе толпа уже начинала клубиться у пешеходного перехода, вырастая из земли, как грибы после дождя. Рю замедлил ход, пропуская поток офисных работников в одинаковых тёмных костюмах. Их лица были застывшими масками, а взгляды – пустыми, устремлёнными в экраны смартфонов или в предстоящий девятичасовой маршрут тоски.
И тут, у канала, его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Седой мужчина в зелёной, выцветшей до цвета болотной тины кепке сидел на своей привычной скамейке, как всегда. Но сегодня что-то было не так. Его поза была неестественно прямой и неподвижной, словно он застыл в ожидании важного сигнала. А его удочка, обычно прислонённая к перилам в нетерпеливом ожидании поклёвки или брошенная как попало, теперь лежала на сером бетоне параллельно поручню – с такой геометрической, педантичной точностью, будто её выверяли по линейке. Он не смотрел на воду. Его взгляд был пуст и направлен куда-то внутрь себя или сквозь реальность.
Рю проехал мимо, не останавливаясь, но где-то в глубине спины, между лопаток, защемило холодное, острое беспокойство, будто он стал свидетелем чего-то глубоко неправильного. Ощущение, что картина реальности дала мелкую, но роковую трещину. Он обернулся, но фигура на скамейке уже уплывала, превращаясь в размытое пятно, в очередную деталь пейзажа, которую мозг отказывался правильно интерпретировать.
Лифт снова не работал. На табличке «Неисправен» кто-то нарисовал смайл перманентным маркером, который уже выцвел до бледно-голубого призрака улыбки. Рю смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять – это акт вандализма или глубокая философская задумка о тщетности всего сущего. Лестница пахла старым деревом, средством для мытья полов и тихим отчаянием.
– О, Рю-сан! – Мизуки из дизайна, появившаяся из-за угла как яркая тропическая птица, щёлкнула жвачкой. Пузырь лопнул с тихим влажным звуком. – Вы сегодня особенно… уставшим выглядите, – она сказала это с лёгкой, наигранной заботой, за которой скрывалось профессиональное любопытство.
Он кивнул, не находя нужных слов. Её духи – какой-то сладкий, пудрово-цветочный коктейль – ударили в нос, вызывая першение в горле. Ему казалось, что он вдыхает не аромат, а саму её настойчивую, немного жалкую попытку казаться не такой одинокой, какой она была на самом деле. И всё же, сквозь это острое, почти болезненное понимание, по коже пробежал странный трепет – внезапное, неуместное желание ощутить этот навязчивый запах на своей собственной кожe, вдохнуть его глубже, чтобы разгадать скрытую под ним истинную ноту, ту, что она тщательно скрывала ото всех.
Его стол стоял у самого окна, которое не открывалось уже года два, если не три. Стекло было слегка мутным, с едва заметной паутинкой трещинки в углу. Напротив, в соседнем офисном здании, кто-то забыл закрыть жалюзи. В тёмном прямоугольне окна иногда мерещилось движение. Иногда ему казалось, особенно под вечер, когда глаза уставали от монитора, что если как следует приглядеться, в том кресле сидит его собственный двойник. И он тоже смотрит на него. Один из них должен был моргнуть первым.