Морган Мейс – Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве (страница 11)

Как минимум в этом можно к нему отнестись всерьез.

XII. По причине, возможно, как-то связанной с лошадьми, поговорим об Эдгаре Дега

В общем, «Судьба животных» — такая картина, что на нее нам придется смотреть иначе, чем мы могли бы смотреть, скажем, на картину Дега. Не то чтобы у Дега никаких уровней смысла, уровней ви́дения не было вовсе. Они у него, безусловно, есть. Но Дега не стремился пронзить поле зрения так, как стремился пронзить поле зрения Марк. Можно сказать, что Дега показывал нам, как видит мир сам, — и делал это весьма утонченно и с немалым изяществом. Он показывал нам, как смотреть, учил воспринимать мир с изящной отстраненностью культурного человека. Он подводил нас к определенным позициям, определенным образцам восприятия. «Искусство, — сказал однажды Эдгар Дега, — есть не то, что видишь сам, а то, что заставляешь видеть других». Следовательно, как художник Дега был вроде учителя. Он — провожатый (и превосходнейший) в царство ви́дения. И если уж взять Дега в провожатые, то царство это может быть царством огромной чувствительности и огромной же утонченности.

Однако же та идея, что само ви́дение — в своем роде тупик, и что подлинная задача живописи — увести по ту сторону от того, как мы смотрим глазами, и заставить смотреть нашим Geist, чрез духовное бытие, — такая мысль была бы для Дега перебором. Это уже заход на территорию мистицизма, а для Дега мистицизм — это мистификация. Дега был совершенной противоположностью мистику, поскольку был буржуа высшей пробы — звучит это как оскорбление, но ни в коей мере таковым не является. Сам Дега принял бы это за комплимент и оценил бы по достоинству. Быть буржуа высшей пробы, держаться всего, что из этого следует, вести себя на манер буржуа — для этого нужна в своем роде глубинная честность. Принять все сопутствующие буржуазному мировоззрению предрассудки и допущения, взвалить на себя их как бремя и обязательство — в таком предприятии есть даже некое благородство, ради этого предприятия придется пожертвовать многими из иных аспектов человеческой жизни. Этой всеобъемлющей буржуазности придется покорить все свое существо — и именно эту задачу, по сути, и берет на себя Дега.

Дега я припомнил по той причине, что тот неровно дышал к лошадям и посвятил им немало картин. Дега вообще хорошо понимал животных, но особенно хорошо понимал лошадей. Эдгара Дега и Франца Марка как художников сближает по меньшей мере это. Но кроме биологической принадлежности, у зверей на картине Дега и зверей на картине Марка ничего общего нет. Лошади у Дега — существа в основе своей прирученные. Принадлежащие цивилизации. Лошади без седла, узды и остальных атрибутов своей одомашненности на картинах Дега появляются редко. На карандашных рисунках Дега, нужно отметить, лошади порой изображены-таки в состоянии диком и неприрученном. Но так он лишь разбирался с анатомией и физическим строением лошадей, и именно с целью — единственной целью — писать картины, где люди ездят на них верхом (на скáчках, при игре в поло) или же запрягают во всякие там кареты и двуколки.

Эдгар Дега был отнюдь не дурак. Он был, как уже отмечалось, человек в высшей мере чувствительный. Он отдавал себе отчет в том, что интерес лошадей с художественной точки зрения состоит, так сказать, в напряжении между громадностью присущей этому зверю могучей силы — и «обузданием», равно буквальным и образным, этой могучей силы ради человеческой культивации. Динамичность картин с лошадьми у Дега — а динамичность там исключительная — следует именно из благоговения Дега перед чистой мощью, обнаженной животностью лошади. Он узнаёт в лошади нечто древнее. Узнаёт первобытную силу, что заложена в лошадиные кости, жилы и мускулы. Он знает, что в таком обуздании доисторического зверя ради человеческой культивации есть нечто абсурдное и в то же время трагическое. Дега оценил юмор, если здесь это слово уместно.

В каком-то смысле можно сказать, что картины Эдгара Дега с лошадьми — размышление над нелепостью европейской цивилизации конца XIX столетия. Добропорядочные буржуазные семьи — сплошь в регалиях той эпохи. Лошади — сплошь в регалиях той эпохи. Даже лошади! Что за абсурд — наряжать лошадь и даже ее, эту лошадь, принуждать к участию в своем буржуазном притворстве! И Дега обращает наше внимание на все эти регалии исподволь — так, что все почти что разваливается, становится почти что насмешкой над тем, что показано. Только гляньте на забавные эти создания, как они разоделись и пыжатся, — так и хочется сказать нам. Гляньте-ка — безволосые обезьяны и четвероногие доисторические звери, вырядились как на праздник. Конструкция ну никак не выдержит. Ни один спектакль не может длиться вечно.

Только вот для Дега — может. Конструкция выдержит. Дега всегда подводит нас к точке, когда напряжение могло бы обернуться нелепицей, — и ставит на паузу. Не позволяет конструкции развалиться под собственным весом. Поддерживает ее. Дега всю свою жизнь именно затем и указывал на нелепости европейской цивилизации XIX столетия — чтобы их в последний момент поддержать. В итоге, как бы заявляет Дега, хотя в этой цивилизационной структуре куча всего и смешного, и балансирующего на грани абсурда, она безусловна. И необходима. Есть в ней какая-то сила, что поддерживает ее целостность. Она должна устоять — и она устоит. Полотна Дега никогда не скатываются в нескладицу. Они очень цельные. Всем неизменно верховодит некая высшая сила, которая и удерживает людей на ручных зверях, удерживает этих зверей в рамках отведенной им роли, поддерживает в сцене устойчивый баланс формы, очертания и структуры. Дега показывает нам силу абсурдной европейской цивилизации в те последние дни, покуда она держалась, покуда не распалась на части, не затрещала по швам и не вспыхнула огнями и потрясениями той войны, что унесет жизнь Франца Марка.

Удивительно, что Эдгар Дега, человек XIX столетия, проживет дольше, чем человек начала XX столетия Марк — хотя и всего на пару лет. Оба сгинут в горниле Первой мировой: Марк — в битве, Дега — в блужданиях по парижским улицам, слепой, смятенный и сбитый с толку обрушением тех структур, которые, как он раз за разом уверял нас в своих картинах, по сути своей постоянны и незыблемы.

Дега изо всех сил доказывал, что его цивилизация со всеми ее противоречиями может выстоять, — и интуитивно доказал тем, что бессчетное количество раз решал на холсте проблему, связанную с лошадью. На одной из наиболее трогательных картин Дега с лошадьми («Лошади на лугу» 1871 года) на переднем плане мы видим, собственно, двух лошадей на лугу. Та, что с более темным окрасом, стоит к нам боком, положив морду на спину другой лошади, которая белая и повернулась к нам крупом. Понаблюдайте в поле за лошадьми достаточно долго — и убедитесь, что порой они действительно так делают. За тем же занятием можно застать и коров. Это зрелище служит напоминанием, что тесные связи между животными могут возникать и без прямого человеческого вмешательства — целиком по их собственному желанию и как бы решению. Можно сказать, что животных в их естественном окружении связывает любовь — так же как и естественная конкуренция, естественные стремления и, конечно, естественные убийства; их в мире животных тоже достаточно. Но порой мы ловим и отблеск нежности, которая среди прочих сил тоже есть у животных. Именно этот отблеск запечатлен на картине Дега. Он и сам был явно растроган увиденным — его тронуло, как темная лошадь в столь простом жесте положила морду и шею на спину белой. Лошади доверяют друг другу и принимают эту ситуацию обоюдного физического контакта. Нам, пусть и мельком, позволяют взглянуть на то отношение заботы, которое встречается порой даже в дикой природе. Ведь природа — это не только дарвиновская борьба за выживание, правда? В дикой природе есть и такие вот поразительные, странно-необъяснимые моменты заботы, когда одно животное признает свою зависимость от другого и ведет себя соответственно. На первый план выходит забота. Такое случается. Дега это видел — и, чтобы запечатлеть неожиданный, но трогательный случай заботы в мире животных, создал картину.

Но ограничиться одним только этим Дега не мог. В нем что-то сопротивлялось самой той идее, что эта забота может быть полностью независимой, существовать за пределами любых вообще сетей и рамок человеческой деятельности, человеческих смыслов, цивилизационной структуры. Франц Марк же, напротив, изображал лошадей в физическом контакте друг с другом. Однако ни сами люди, ни человеческие структуры, ни цивилизация тем лошадям не нужны. Их акты физического сопричастия происходят внутри лошадиного мира, в котором они живут, и мир этот — вполне самодостаточный.

Даже в своем изображении двух лошадей на лугу с их взаимной заботой, даже на сцене внутрилошадиного мира Дега не удерживается от того, чтобы добавить знаки и символы вполне человеческого мира, где живут эти лошади. Помещая в центральной части картины домик и какие-то фермерские постройки, а у дальнего берега реки, тоже в центре, — несколько пришвартованных пароходов, Дега показывает нам, что луг, где живут лошади, им не принадлежит. Это человеческий луг, обусловленный человеческими заботами и постройками. Поэтому картина, хотя и ненавязчиво, но доходит до заявления, что проявление заботы двух лошадей друг о друге — это производная от того, что они обретаются в рамках цивилизационных структур человека. Две эти лошади (что явствует из картины) — животные сельскохозяйственные, а значит, и это важно, — они одомашнены. Сказать этого явным образом картина не может, но поднимает вопрос, способны ли две лошади проявлять такую заботу друг о друге в принципе, не будучи одомашнены.