Морган Мейс – Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности (страница 25)

Шрифт

В этом доме наверняка было свое напряжение. Но вместе с тем этот дом мог заключать в себе и тайную безмятежность. Как бы то ни было, про те годы мы ничего не знаем. Из известной части истории эти годы считай что вырваны. Это буквально пробел. Нам известно про обстоятельства. Известны основные условия, в которых жило семейство Рубенсов. Но эти годы окутаны туманом истории. Заглянуть внутрь дома нам не дано. Там ничего не видно. И тьма эта тем более непроглядная, что у Зигена сегодняшнего мало общего с тем Зигеном, каким он был раньше.

Перемотаем историю со времен Рубенса вперед: минуя войны Оранского дома, Тридцатилетнюю войну и минуя затем Наполеоновские войны, мы наконец добираемся до времен Ницше и до основания Германской империи, а затем перемотаем еще дальше, в те времена, когда вся эта напряженность между национальным государством Франция и национальным государством Германия вылилась в Первую мировую и затем — во Вторую мировую войны, и здесь мы добираемся до момента, когда Зиген, который был важным железнодорожным узлом, связанным с промышленными предприятиями Третьего рейха, стал подвергаться регулярным бомбежкам со стороны союзников. На Зиген сбросили что-то в районе 3770 тонн бомб, и он был практически стерт с лица земли. Конечно, после Второй мировой Зиген восстановили. Подобно многим немецким городам в этой области, его восстановили так, что этот город уже лишь отдаленно напоминает тот, который приютил однажды семейство Рубенсов. Если в нем и оставались какие-то следы времен, когда там проживало семейство Рубенсов, то из исторической памяти они были полностью стерты. О том десятилетии, когда юный Питер Пауль Рубенс был ребенком и мальчиком, а Ян Рубенс кутался в дым своего теневого бытия, в точности мы никогда ничего не узнаем.

Еще мы никогда в точности не узнаем, находил ли Ян Рубенс в эти потерянные дни своих последних лет в чем-нибудь облечение. Вряд ли это было то облегчение, какого он мог ждать, когда бегал за Анной Саксонской и они оба подталкивали друг друга к бездне. Тогда он не искал ни покоя, ни отдохновения. Он не думал, что будет обращен в дым и затем из дымного облачка переродится вновь в человека. Нам не известно, каким для него был этот опыт. Однако мы знаем, что в то десятилетие, проведенное в маленьком городе Зиген, жизнь семейства Рубенсов становится очень и очень тихой, — а в итоге этот городок, хотя этого Рубенсы знать никак не могли, полностью разрушат и сравняют с землей армады крылатых машин, способных летать по небу и тонну за тонной сбрасывать бомбы вниз, на далекую землю.

Могло ли семейство Рубенсов знать, что молчание этих лет, последовавших за освобождением Яна Рубенса из тюрьмы, будет запечатано и канонизировано армадами крылатых машин, которые могут сбрасывать бомбы с высоты в несколько километров? Могли ли Рубенсы знать, что исторические события религиозных войн, в которых они сами сыграли определенную роль (если перемотать историческую пленку вперед, минуя Наполеоновские войны и первую и вторую битвы при Вёрте, чтобы добраться до великих войн начала XX века) приведут в конечном счете к схлопыванию истории в рёве пламени и последнему затворению тех врат молчания? Бомбежки сотрут старый Зиген с лица земли. Будет выстроен новый Зиген. Молчание семейства Рубенсов и жизни в Зигене, которые стали возможны благодаря невероятному письму Марии Рубенс, найдут свое окончательное исполнение в бомбах и уничтожении. И если где-то живет еще осколок того молчания, то он живет на полотнах, которые Питер Пауль Рубенс напишет однажды, спустя много лет после того, как был мальчишкой в Зигене, Германия. Взрослый Питер Пауль Рубенс нарисует картины вроде «Пьяного Силена» — когда воспоминания о мальчишестве, проведенном с отцом-тенью, поблекнут и обратятся в блеклые путаные обрывки, которых и сам он, конечно, так полностью никогда и не поймет вплоть до дня своей смерти.

XXV. Weltschmerz

И последняя мысль. Когда народы моря явились уничтожить цивилизацию — когда они явились уничтожить цивилизацию Восточного Средиземноморья в конце героической эпохи, дав начало темной эпохе XIII столетия до нашей эры, когда народы моря повергли хеттов и микенцев, сравняв с землей цивилизацию, — может, они действовали изнутри. Может, «народы моря» — это попросту имя, которым сколько-то напуганных писцов окрестили те элементы их же собственных цивилизаций, которые обратились против них эе самих, отделившись вследствие хаоса и упадка. Может, иногда цивилизация хочет уйти под землю. С этой целью она производит собственные разрушительные силы — силы изнутри, которые являются, чтобы стереть ее в пыль. Пленка чернеет. Мгновение совершеннейшего молчания, когда даже Силен обретает покой.

Что почитать дальше

Фридрих Ницше, «Рождение трагедии». Вопреки [некоторым жалобам], перевод Рачинского[2] — абсолютно читабельный. <…> Если вы хотите стать ницшеведом, вам так и так придется читать Ницше в оригинале, так что особой добродетели в чтении академического перевода теперь нет. И еще — пожалуйста, ради всего святого, не становитесь ницшеведом.

Майкл Фрид, «Момент Караваджо». Эта книга помогла мне понять кое-что насчет того, что делает картина, обращаясь одновременно к самой себе и к зрителю. К тому же Фрид выработал любопытную манеру писать художественную критику, которую я бы мог охарактеризовать как «аутистически-поэтическую».

Прошу меня извинить, но я так и не нашел какой-то сколько-нибудь стоящей биографии Рубенса или его эпохи. Мир критических и искусствоведческих трудов по Рубенсу — это бескрайняя угнетающая пустыня. Я прочел кучу всего и повторять этот опыт никому не советую. Мне также не особенно интересна вторичная литература по Ницше. В целом я должен сказать, что не против вторичной литературы. Читать вторичную литературу мне очень нравится, и я провел за этим занятием много времени. Но в случае Ницше она не очень хороша. Все хотят вылепить из него в своем роде злодея или героя — вместо того чтобы просто позволить ему быть тем грустным огненным шариком, каким он и был на самом деле.

Роберто Калассо, «Руины Каша». Из-за особого способа рассуждения об истории и цивилизации. Вы поймете, что я имею в виду.

Марта Нуссбаум, «Уязвимость добра: удача и этика в греческой трагедии и философии». Именно эта книга позволила мне осознать всю глубину проблемы человеческих жертвоприношений.

Вальтер Буркерт, «Homo necans: антропология древнегреческого жертвенного ритуала и мифа». О греки, что же вы там творили в своих пещерах?

От переводчика

В тексте использованы классические переводы нескольких классических текстов — «Рождения трагедии» Ницше (Г. А. Рачинского), «Илиады» (Н. И. Гнедича) и стихотворений Катулла (по изданию С. В. Шервинского и М. Л. Гаспарова).