Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 87)
Йошка то запевал одну песню, то, оборвав ее, принимался за другую, но неизменно возвращался к одной:
Эту песню он спел несколько раз подряд, готовый вот-вот разрыдаться, затем зашел в небольшую пивную.
Комната была ярко освещена, но людей не было, кроме какого-то оборванца в солдатской шапке и хозяйского сына, готовившего уроки. Дочь корчмаря-еврея, весьма красивая барышня, сидела там же, за прилавком.
— Стакан вина.
— Какого?
— Хорошего.
— Крепкого?
— Позабористее давайте.
Корчмарь принялся выбирать, достал пузатенькую бутылку с пестрой этикеткой и налил из нее в рюмку какую-то зеленую жидкость.
Йошка подозрительно посмотрел, не сироп ли это, но, когда пригубил, зелье обожгло ему рот.
— И впрямь яд.
— Абсент.
— Ишь, зеленый какой! — проговорил нищий солдат.
Йошка взглянул на него.
— Вы почему не идете домой?
— Зачем?
— Разве у вас нет семьи?
— Нет.
— И жены нет?
— Нет и ее.
— И не было?
— Была.
— Куда же она девалась? Умерла?
— Не умерла… Пошла по плохой дорожке, а я заметил да и прогнал…
Йошка посмотрел на него и задумался. Он удивился тому, что живет, говорит, слушает, смотрит на человека…
Либо умереть, либо обнимать любимую девушку — иного в этой жизни для него не существовало.
— Ее тоже следовало бы спросить, — заметил он тихим голосом. — Женщину тоже надо было выслушать, что и как… Подайте и старику, — обратился он к корчмарю.
У солдата не дрогнул на лице ни один мускул. Он взял стакан и хлебнул.
— Я всегда был смирным человеком, — сказал он, — ничего не позволял себе, не пил, не ругался. Я, браток, жестянщик, учился этому ремеслу. В семнадцатом году меня призвали в солдаты вместе с сорокалетними стариками, а в восемнадцатом демобилизовали, был я на русском фронте; а родился я, стало быть, в семьдесят третьем… в семьдесят третьем, на улице Миклоша. Наш дом во дворе стоит, напротив Фаркаши Тураи.
— А когда же вы прогнали жену?
— В восемьдесят восьмом.
— Давненько, значит, — бросил Йошка.
В разговор вмешался корчмарь:
— В восемьдесят восьмом не может быть, если вы родились в семьдесят третьем.
— То есть мы поженились в девяностом, а в восьмом пришлось прогнать ее, мне тогда было двадцать восемь лет.
Было видно, что он совершенно не в ладах с числами.
Но Йошку интересовало не это.
— Вы ее любили?
— В том-то вся и беда.
— Почему?
— Так ведь кого любишь, тому все прощаешь…
— Получите! — позвал корчмаря Йошка.
Выйдя на улицу, он снова запел:
Правда, пел он уже гораздо тише.
Йошка сделал большой крюк и, тяжело ступая словно налитыми свинцом ногами, добрался к Чигесаду, где жил брат его отца, Глухой Дарабош. Когда он открыл калитку, две огромные белые собаки подняли лай.
— Пошли вон! — замахнулся он на них.
— Молчать! — крикнул Глухой Дарабош, стоя на пороге в сенях, и собаки тотчас притихли.
— Что поделываете, дядюшка?
— Пошел куда-то за девушкой, — ответил Глухой Дарабош, который за лаем собак не разобрал вопроса и решил, что Йошка спрашивает у него о сыне.
Глухой Дарабош был высокий, стройный мужчина; вот уже десять лет, как он овдовел и жил со своим единственным сыном, который только что ушел к своей девушке.