Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 40)
Словом, что вы ни говорите, а этот мир подземный очень даже в другом мире, в том, что
А что если отыскать бочонок, про который старый Черницкий однажды сказал своему сыну:
— Есть у меня один волшебный бочоночек, уж когда он покатится да скажет: «Цып, цып», — все эти курочки с коронами да с гербами на дворянских дипломах сами к тебе сбегутся?
Нашел кто-нибудь однажды этот бочонок или нет, теперь можно только догадки строить. Одно точно, что когда Черницкий-младший возвратился из Кракова, он того волшебного бочонка больше не видел. Многое говорило о его гневе. И большая часть признаков оказалась на спине хозяюшки-литвинки. (После чего она недели три не носила открытых платьев.)
А Черницкий бегал, обезумев, по своему винному подвалу, да искал бочонок.
— Эй, баба, баба, где бочонок-то?
— Какой еще бочонок?
— Тот, на котором написано: «Кермецкий урожай».
— Ну уж было бы из-за чего такой переполох поднимать? Хотя бы токайское вино в нем было! А то!
Но Черницкий рвал волосы на голове и как угорелый носился по винному погребу.
— Молчи ты, баба, молчи! Он же доверху был набит кермецким золотом!
Теперь настал черед хозяйки испугаться, и они уже вместе принялись искать. Обшарили все углы, все закоулки в подвале, но увы — «волшебного бочоночка» и след простыл.
Знаю, будут на меня сердиться некоторые читатели за то, что в моих повестях мужчины секут женщин кнутом. Но я все равно обязан рассказать вам, что Черницкий, желая выместить злобу, действительно сек жену, однако замечу при этом, что ему и самому было жалко исполосовать белоснежные ее плечи синими бороздами.
— Пусть тебя господь покарает, смешливая лягушка, за твою беззаботность! Неужто ты не могла получше присмотреть за этим ворюгой Каспереком? Разве по его роже не видно, что он — негодяй? Или, может, он понравился тебе, распутным твоим глазам? Знаю я вашу подлую породу! Наверное, еще и ужином его угостила? Вот тебе, вот тебе, паршивка! — Пуф, пуф! — щелкал кнут. Но поверьте, это был не какой-нибудь безжалостный ременный бич. Такую нагайку я и самому себе пожелал бы. Потому что нагайкой была длинная, до пят распущенная коса пани Катарины. Ею разгневанный Черницкий и хлестал жену, весь в мыле от гнева и отчаяния.
— Увез негодяй Касперек заветный бочонок вместе с пустыми бочками! Или, может, ты сама его ему отдала? Ну так вот катись за ним следом и возвращайся домой не иначе, как только восседая на том бочонке. Добывай бочонок как хочешь — с помощью судей или своей смазливой мордашки!
Пани Катарина прихватила с собой адвоката и, меняя где ложно перекладных лошадей и нигде не останавливаясь на отдых, помчалась в Лубло, вслед за Каспереком.
Приехав в Лубло, пани Черницкая первым делом отправилась к городскому старосте, Тивадару Любомирскому. А он как раз был занят приятным делом: сидя у стола, считал золотые монеты, делил «рыжих жеребчиков» по табунам, в каждый — по пятьдесят штук раскладывал. Знать, староста считать умел только до пятидесяти.
— Ну, что такое стряслось, красавица?
— Ох, ваше благородие, большая беда приключилась! Михай Касперек, мещанин ваш из Лубло, украл из подвала моего мужа целый бочонок золота.
— Ну и негодяй! — не удержался от возгласа староста. — Так вот откуда взял он денежки, чтобы теперь заплатить мне свой долг в семь сотен злотых?!
Сказал староста, да тут же и прикусил язык: понял, что проболтался.
— Ну это я шучу, красавица! Потому что Михай Касперек — честный человек и хороший мой друг. И слава у него как у виноторговца добрая. А что касается долгов его, так вот, видите, он и их честно платит. Мне, по крайней мере, всегда платил. Поэтому прежде чем в таком преступлении человека обвинять, надо все как следует взвесить. Кто видел, что это он у вас деньги взял?
— Господь бог видел, — вздохнула женщина. — Он — свидетель.
— Это все хорошо, — сказал староста, — только господь бог — неподходящий свидетель.
Однако пани Катарина и ее адвокат продолжали настаивать, и старосте пришлось созвать членов городской судебной курии: пана Завадского, главного судью, Иожефа Гертея и Криштофа Павловского, присяжных заседателей, чтобы они и вынесли свой справедливый приговор по делу женщины, приехавшей из Варшавы. Председательствовал на судебном заседании сам городской староста, только он не голосовал со всеми вместе.
— Я могу повесить своего друга Касперека. Если вы, панове, осудите его! — сказал староста с присущим ему грубоватым юмором, — Что же касается голосования, то в нем я участвовать не могу, ввиду тех нежных отношений, в которых мы с ним пребываем… Я полагаю, вы меня поняли, господа?
Конечно, поняли. Они и прежде-то озорно перемигивались, эти серьезные и мрачные господа судьи, словно хотели сказать: «Да, повесить Касперека не мешало бы, хе-хе-хе. Тогда бы пани Касперек сразу сделалась бы вдовушкой».
Касперек явился на суд с невинным видом. Это был здоровенного роста мужчина, стройный, красивый, розовощекий. Только в черных его глазах горел какой-то необычный демонический огонь. Но все равно лицо у него было приятное и даже такое симпатичное, что он вполне сошел бы за сепешского графа, не то что за простого виноторговца. Когда пани Катарина изложила суду свои обвинения, он только усмехнулся:
— Да ведь это же смешно! — И с возмущением продолжал: — Вам все это приснилось, ясновельможная пани. Я из Варшавы привез домой только пустые бочки. Хорошо было бы, если бы какой-нибудь добрый дух наполнил хоть одну из них по дороге золотишком. Но мы с работниками как раз вчера только перемыли все бочонки. Не нашли мы в них ничего, кроме винного осадка.
Члены городского суда по обыкновению подвергли Катарину перекрестному допросу.
— Вы сами, пани, видели когда-нибудь этот бочонок? Как велик он был?
— Не видала я его никогда. Муж мой сказал. А я-то уж когда узнала об этом бочонке? Когда его украли. Тогда муж мой выгнал меня из дому, сказал, чтобы без бочонка я домой и не ворочалась. Ты, говорит, виновата, что пустила Касперека и его людей одних в подвал.
Староста, покачивая головой, погладил свою седеющую бороду и заметил:
— Хитрый малый, видать, ваш муженек. Но, скажу я вам, и дурак он великий. Будь у меня такая птичка, я бы никогда не выпускал ее из клетки на волю.
Катарина не поняла. А вернее, поняла, но много позже, когда уже Касперек начал отвечать на вопросы городского старосты.
— Что вы скажете на это? — спросил он ответчика.
— А то скажу, ваше благородие, господин староста, и высокочтимый суд, что имеете вы дело с нечестивым мужем, у которого красивая и добропорядочная жена. А муж тот вместо того, чтобы ее на руках носить, выдумал какую-то байку насчет бочонка с золотом и таким вот путем задумал избавиться от своей законной жены.
Члены суда согласно закивали головами. А ведь и в самом деле, ежели бог сотворил женщину из адамова ребра и получилась она существом лукавым, надо думать — осталось сколько-то лукавства и в другом адамовом ребре? А? Хитрых мужичков тоже немало на белом свете.
Прекрасная Катарина побледнела: глубоко, в самое сердце, ранили ее отравленные Касперековы слова, и, схватившись за сердце рукой, она едва слышно промолвила:
— Врет все этот человек!
После этого варшавский адвокат произнес свою речь по-латыни. Староста закурил: как раз на неделе он получил в подарок от Михая Сембека, краковского епископа, свою первую трубку. До сей поры еще никто не видел в Лубло такого дьявольского устройства. Поэтому все члены суда только и дивились, что его трубке. Никто и не слушал, что там болтал адвокат, а разглядывали внимательно, какой формы трубка, какая у нее крышечка, чубук, и удивлялись, как изо рта старосты клубами валит дым. Чудно было им все это. А староста гордо поплевывал по сторонам, пока вдруг голова у него не закружилась и он сердито не прикрикнул на адвоката:
— Брось-ка ты говорить глупости, сынок, а не то прикажу я выкинуть тебя отсюда, если не поставишь ты наконец точку. Мне вон аж дурно сделалось от твоей речи.
После этого суд записал в протокол еще только показания свидетелей — Яноша Файора и Иштвана Келемена, которые тогда вместе с Каспереком ездили в Варшаву.
Разумеется, свидетели тоже слыхом не слыхивали ничего такого о «золотом бочонке». И вот уже главный судья пан Завадский объявил приговор:
— Михай Касперек должен присягнуть здесь в том, что не воровал он бочонка с золотом.
— Могу и присягнуть, — спокойно согласился Касперек.
Господин Гертей поднялся из-за стола и достал из одного шкафчика два свечных огарка, выискав их среди вороха розог, палок и железных наручников (таковы были в ту эпоху игрушки богини Фемиды). Эти два свечных огарка только и могли пролить свет на сие темное дело. Словом, огарки зажгли, между ними положили святое распятие, после чего к распятию подошел Касперек и двумя пальцами правой руки коснулся сердца Христова, произнес принятую по тем временам присягу. Глухо, торжественно прозвучали в зале грозные слова:
— Да исторгнет мои останки из недр своих мать сыра земля, да не примут душу мою небеса, если я сказал здесь неправду.
И суд на этом закончился. Катарина заплакала, зарыдала: как же ей теперь возвращаться в Варшаву? А Касперек спокойно сел на свое место, на лавке возле стены.