Мор Йокаи – Призрак в Лубло (страница 104)
И девушка сказала:
— Пришло письмо.
— Куда?
— Ко мне, на наш адрес.
— Чье письмо?
— Девицы Мароти.
И он содрогнулся от ужаса. Ему почудилось, что дочь Мароти смотрит на него, от этого взгляда он задрожал всем телом, но ему было все равно, пусть себе смотрит, хотя он и знал, что это приведет к страшным последствиям…
Не беда, по крайней мере так он еще хоть раз убедился, какая добрая его милая, любимая Жужика.
И все это он снова переживал в полусне, даже дольше, чем длился сам сон; и так прижался лицом к чему-то теплому, словно его голова и в самом деле покоилась на коленях у Жужики. Между тем лежал он всего лишь на старом кожухе, от которого пахло овцами и конюшней… Но он сумел отогнать эти запахи и, отстранившись от кожуха, вновь перенесся далеко, далеко и, поискав, нашел и снова впитал в себя любимый запах…
— Что это за запах?.
Запах тела Жужики. И он впитывал, упивался, и вбирал в себя, и хотел видеть продолжение сна и больше не просыпаться. Зачем просыпаться и вновь окунаться в жизнь, когда человеку снятся такие сладкие сны?.. Зачем ему люди, другие люди, если он был когда-то так счастлив с этой девушкой, с этой чудесной девушкой, с самой лучшей во всем мире!
Он закрыл глаза, с силой зажал их, — а вдруг ему удастся опять уснуть, и снова придет чудесное видение, и он вновь почувствует эту нежную, сладкую, щекочущую радость счастья?
Как доверчиво она сказала только что:
— Пришло письмо… ко мне, ко мне, ко мне…
Он пытался воскресить в своей памяти ее голос, еще раз услышать его и испытать то сладостное, интимное чувство, когда они, прижавшись друг к другу, долго-долго мечтали о любви и были одним целым, принадлежали друг другу, и, как ему казалось, их сердца бились навеки вместе.
Ему грезилось, будто сердце его взлетело на крыльях, как орел, и несло его к девушке, со свистом рассекая воздух. Ой, только бы не проснуться, только бы никогда не наступил рассвет, навеки застыть в оцепенении и ощущать запах тела Жужики, сгорая от беспредельного счастья…
— Но-но! — послышался со двора грубый окрик, и Йошка проснулся.
Старый Мароти уже поднялся и поил лошадей.
Пристыженный Йошка поспешно оделся и опрометью бросился помогать старику.
Он начал таскать воду в длинное корыто.
Но вдруг голова у него закружилась, колодезный шест остановился в руках, и он чуть было не полетел в пропасть.
И все от того, что вспомнился ему — даже и не вспомнился, а скорее отозвался болью в сердце — тот случай, когда он доставал Жужике воду из степного колодца.
«— Ты чья?
— А зачем это вам знать?
— Не Пала ли Хитвеша?
— Если знаете, то зачем спрашиваете?»
Тогда были легкие теплые летние сумерки, а сейчас приближается зимний студеный рассвет. Тогда счастье песней неслось по усеянной цветами степи, а теперь лед обжигает руки, сердце… Тогда у него ничего не было, он не мог не только что купить, но даже подумать о коралловых бусах для девушки — и все же был так счастлив, так счастлив! Теперь же почти все — и дом, и хлев с высокой крышей, и хуторок, и стога, и колодец с ведром, и садящаяся на него птица (ведь она тоже садится на его богатство) — все принадлежит ему, но это богатство для него-лишь тяжелый, огромный груз, который придется тащить.
Хотя бы еще один раз почувствовать тот запах!..
И Йошка опять прекратил работу. Какой серьезной снилась ему девушка… Может быть, она тоже кручинится…
Может, страдает по нему…
Все это продолжалось какой-то миг, мысли стрелой пронеслись в голове, и он снова услышал не злой, но ворчливый голос старого Мароти:
— Что с тобой?
Он не ответил, опустил ведро в колодец и усердно принялся таскать воду.
Лошади, отдуваясь, цедили сквозь зубы воду. Это его лошади! Старик, будущий его тесть, возился, пыхтел вокруг них, не обращая внимания на холод. В доме — своем доме! — Йошка слышал голоса: здесь ведь все работают до изнеможения.
— Работайте, сдыхайте! — пробормотал Йошка, и ему даже почудилось, будто это он заставил работать их всех на себя…
Он приосанился, оглянулся на конюшни, на засыпанные снегом стога, на белевшие вдали поля.
— Вот я возьмусь за вас, языки повысовываете!
Кончив таскать воду, он слегка оперся спиной о колодезный журавль и устремил взор туда, на восток, на желанный восток, где на небе играли над городом дивные красные лучи. Небо было подобно сказочному саду, в котором благоухали одни лишь красные чудесные розы…
Но что ему власть, богатство, состояние, будь его хоть в десять раз больше, — ему все равно! Вот если бы Жужика протянула хоть кончик мизинца! Эх, он бы знал, что ему делать. Он трудился бы ради нее не покладая рук. Увидев воочию хозяйство Мароти, он теперь уже знал, что значит земля. Будет она и у него, только бы Жужика помогала… Не останется он нищим горемыкой! Право же, не останется!..
Пусть ему даже придется копить по грошу, пусть придется недоедать, но хозяйством он все равно обзаведется!.. Богатство! Если Жужика будет с ним рядом, он купит землю, будет работать ради нее исполу! Не останется он дебреценским бедняком! Не станет продавать свои трудовые руки на человеческом рынке. Нет, ни в коем случае! Он будет работать вместе с дорогой, святой девушкой. Только бы она поняла, какую жизнь он обещает ей! Почему, почему она не понимает его, не знает, кто он и что он, не догадывается, что он сгорает от великих планов и стремлений: неужто этот дивный огонь неведом ей?!..
— Жужика! Ты еще спишь?.. — простонал он. — Милая моя… глупая… противная… я умираю по тебе…
Но Жужика не спала. Если, случалось, засыпала, то тут же просыпалась. Она металась, мучилась, безысходно страдала.
Она и понятия не имела, что делается у Йошки на душе, и поэтому ей ничего иного не оставалось, как только страдать, изнывать, бессмысленно и бесцельно.
Очень тяжелая выдалась для нее неделя. Она все время ждала какого-то чуда, ждала, что Йошка придет к ним, даст о себе знать или пришлет свою мать… Стоило кому-нибудь постучаться, ее бросало в дрожь.
Но никто не приходил и ничего не происходило. В воскресенье после обеда, когда у них был сапожник, нежданно-негаданно заявился со своей женой, Пирошкой, Андриш. Удивлению не было конца, поскольку считали, что Андриш не придет к ним всю зиму, но «медведь Архангел» все же явился. На железной дороге его уже только и называли Архангелом, потому что он то и дело принимался рассказывать об Архангельске. Несмотря на угрюмость, он был, в сущности, очень добрый, и его любили сослуживцы.
Жена у него тоже была очень славная, подвижная, постоянно смеялась и болтала. Ей как нельзя лучше подходило ее имя: Пирошка — «красная шапочка».
— Мы так счастливы, матушка, так счастливы, что вы и представить не можете себе.
— Почему это не могу! — надменно ответила ей тетушка Хитвеш. — С моим сыночком любая барышня была бы счастлива.
Хорошо еще, что Пирошка вообще не умела обижаться.
Может быть, именно счастье делало ее нечувствительной к обиде.
— А как вы познакомились? — спросил сапожник.
— О, это целый роман! — воскликнула Пирошка. — Настоящий роман! Я служила у господина Фанчикаи, от них ушла нянька, вот они мне и сказали, будь, мол, ты кормилицей. А как же мне быть кормилицей, ведь я не могу кормить грудью! — И она с удовольствием захохотала. — Ну, тогда хоть гуляй с ребенком, говорят они… Что ж, я стала его тепло одевать и каждый божий день вывозила малютку в красиво завешенной кружевами коляске прямехонько на лесную дорогу, там и гуляла с ним под деревьями. А мой муженек был выездным кучером у Дьярмати и возил в ту пору навоз на виноградники. Так вот мы и познакомились. Это был целый роман! Настоящий роман!
— А вы, господин Хитвеш, счастливы? — спросил сапожник у Андриша, предлагая ему сигарету.
Тот взял одну, закурил и сказал:
— Эх, был бы здесь еще сын мой из России!
Пирошка покосилась на него:
— О! Уж не думаешь ли ты привезти его сюда? Я бы и поцеловать-то его не смогла!
— Моего сына?
— Сына русской женщины! Ну как бы я стала его целовать, мыть…
— Да он не русской женщины сын, а мой.
Все замолчали.
Сапожник первый нарушил молчание:
— Кто любит, тот простит. Я бы женился на Жужике, будь у нее хоть трое детей. И любил бы их.
Пирошка поспешно перевела разговор на другую тему:
— Ох, чуть не забыла! Сегодня объявили о помолвке Йошки Дарабоша и Марии Мароти.