Монтегю Джеймс – Проклятый остров (страница 42)
Индейцы приближались. Первый, огибая стол, провел по нему своей гигантской лапищей. Губы мои слиплись, воздух обжигал ноздри. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть, как индейцы проходят рядом, но мне не повиновались даже веки. Неужели это никогда не кончится? Ноги тоже утратили чувствительность, как будто это были подпорки — деревянные или каменные. Хуже того, я стал терять равновесие, способность стоять прямо или даже опираясь спиной на стенку. Меня неодолимо тянуло вперед, голова кружилась при мысли о том, что вот-вот я качнусь и наткнусь на индейцев, как раз поравнявшихся со мной.
Но даже когда мгновение растягивается до вечности, ему тоже приходит конец; вот и я, не успев опомниться, увидел, что индейцы ступили уже на лестницу, ведущую в спальный этаж. Нас разделяло каких-то несколько дюймов, и однако я не ощущал ничего, кроме шлейфа холодного воздуха, который за ними тянулся. Они ко мне не прикоснулись и явно меня не видели. Даже предмет, который они волочили за собой, не мазнул меня — как я опасался — по ногам; а при тогдашних обстоятельствах приходилось благодарить провидение даже за такую малость.
Избавившись от непосредственного соседства индейцев, я не испытал особенного облегчения. Меня била дрожь, тревога не отпускала, разве что дышать стало легче. Я заметил также, что сделалось темнее: индейцев словно бы сопровождало некое тусклое свечение, не имевшее видимого источника, но позволявшее разглядеть их движения и жесты. Теперь же комнату заполнил неестественный мрак, проникший во все углы, так что я едва находил взглядом окна и стеклянную дверь.
Как было сказано выше, мое психическое состояние явно не соответствовало норме. Как во сне, способность удивляться совершенно отсутствовала. Органы чувств с необычной четкостью отмечали все происходящее, вплоть до мелочей, но ум извлекал из этих наблюдений только самые примитивные выводы.
Скоро индейцы достигли лестничной площадки и там ненадолго задержались. Я не имел ни малейшего понятия, что они станут делать дальше. Они как будто колебались. Напряженно прислушивались. Наконец гигант (я заключил это по его тяжелым, хотя и осторожным шагам) пересек узкий коридор и вошел в комнатку непосредственно над гостиной — в мою собственную спальню. Если бы не утренний неодолимый страх, ни с того ни с сего на меня напавший, я мог бы сейчас лежать в постели, а индеец стоял бы рядом.
Минуту-другую длилась тишина, сравнимая с той, какая предшествовала зарождению на земле звуков. Затем раздался долгий, пронзительный вопль ужаса, — огласив спящие окрестности и не достигнув еще ко мне, он склонялся над грузом, похожий в этой скорченной позе на какого-то монстра. А груз, простертый на кедровом суку, который тащил за собой по полу индеец, был не чем иным, как трупом белого мужчины. Скальп был аккуратно снят, по лбу и щекам растекалась кровь.
И тут, впервые за всю ночь, пали узы дьявольского заклятия, сковавшего ужасом мое тело и мою волю. С громким криком я кинулся к великану, чтобы схватить его за горло, но не ощутил под пальцами ничего, кроме воздуха, и без чувств рухнул на пол.
Я узнал мертвеца:
Когда я услышал чей-то оклик и пришел в сознание, на дворе уже был день. Я лежал там же, где упал, рядом стоял фермер с караваями хлеба в руках. Грубовато-добродушный поселенец помог мне встать, поднял валявшуюся тут же винтовку и со словами сочувствия принялся за расспросы, но мной все еще владел ужас и отвечал я что-то невразумительное.
Обыскав дом и ничего не обнаружив, я в тот же день покинул остров и на оставшиеся десять дней поселился у фермера. Ко времени отъезда я благополучно справился с работой и полностью восстановил свое душевное равновесие.
В последний день с утра пораньше фермер на большой весельной лодке отвез мои вещи на мыс в двенадцати милях от его владений, куда дважды в неделю заглядывал пароходик, возивший охотников. Я же ближе к вечеру двинулся на каноэ в противоположную сторону; мне хотелось напоследок взглянуть на остров, где я пережил такое невероятное приключение.
Я прошелся по острову, обыскал домик, не без трепета ступил в маленькую спаленку на втором этаже. Ничего необычного мне не встретилось.
Отплывая, я заметил поодаль каноэ, которое огибало остров. Осенью каноэ на озере встретишь не часто, а это возникло как будто из ниоткуда. Слегка изменив курс, я проследил, как оно скрылось за ближайшим выступом скалы. Высокие, изогнутые нос и корма, двое индейцев. Немного взволновавшись, я замедлил ход: выплывет ли каноэ с другой стороны? Через неполные пять минут я его увидел. Нас разделяло не больше двух сотен ярдов; индейцы, сидя на корточках, быстро гребли прямо ко мне.
Никогда в жизни я не орудовал веслом с такой скоростью. Через несколько минут я оглянулся: индейцы бросили меня преследовать и вернулись на свою круговую траекторию.
Когда солнце садилось за материковым лесом и в водах озера отразились алые закатные облака, я оглянулся в последний раз. Большое берестяное каноэ с двумя зловещими тенями все так же ходило кругами вокруг острова. Сумерки быстро сгустились, озеро почернело, мне в лицо дохнул первый ночной ветерок, и я, обогнув береговой утес, потерял из виду и остров, и каноэ.
Джон Дэвис Бересфорд
НОЧЬ ТВОРЕНИЯ[111]
(Пер. Л. Бриловой)
Часть 1. Дискуссия
Дискуссия назрела, еще когда они сидели за обеденным столом. Начал Лесли Вернон: его умное лицо выражало твердость и решительность, отчего резче выделялись угадывавшиеся в нем признаки фанатического упорства. Коротышке Харрисону (щеки у него уже слегка порозовели и волосы взъерошились) не без труда удалось избежать прямого столкновения, для чего он поспешно, превосходя самого себя в искусстве красноречия, завел разговор об истинной сути русской революции, благо на эту тему к нему поступили недавно особые, неизвестные посторонним сведения. Даже леди Ульрика Мор, судя по всему готовившаяся подбодрить Вернона, была вынуждена сдаться и умолкнуть.
Прочие гости, собравшиеся на уик-энд, поначалу ничего не имели против некстати поднятой Верноном темы, однако к намеку Харрисона отнеслись с тактичной готовностью. Коротышка Харрисон был хозяин дома, и если уж он явно вознамерился положить конец разглагольствованиям о психических исследованиях, гостям не оставалось ничего другого, как его поддержать. Более того, в разговор тут же вмешалась, в своей обычной, суетливо-птичьей манере, миссис Харрисон, заявившая, что «спиритуализм для некоторых — самая настоящая религия, если не хуже» и он не ведет ни к чему, кроме ссор. Услышав это, Вернон с подчеркнутой сдержанностью улыбнулся, но защитить себя не успел, поскольку в другом конце стола его перебил Харрисон с анекдотом о деятельности Ленина в Швейцарии[112] до революции.
Сразу после обеда Харрисон предложил всем взять кофе с ликерами и переместиться на лужайку, под кедр. Причины были понятны: вечер выдался изумительный, однако Грэтрикс, журналист, автор передовиц, усвоивший привычку во всем искать тайные мотивы, был, вероятно, прав, когда назвал перемещение в сад «хитрой уловкой».
— Уловка? — наивно удивился юный Фелл. В течение всего обеда на его лице отражалось тоскливое недоумение: ему было непонятно, как можно интересоваться духами — не важно, идет ли речь о духах мертвых или русских; Грэтрикс, однако, слишком поглощенный своими умозаключениями, не обращал внимания на его рассеянный вид.
— Вот именно. — Он взял Фелла под руку. — Для Харрисона это предлог, чтобы незаметно ретироваться, когда станет невмоготу. Если в комнате встать и удалиться, это будет демонстративно, а в саду Вернон может в один прекрасный момент обнаружить, что вместо Харрисона обращается к его пустому стулу.
Фелл вздохнул.
— А чего он хочет? Я имею в виду Вернона, — без особого интереса спросил он.
Грэтрикс был не против дать объяснение.
— Он хотел вынудить Харрисона к разговору о книге. — Грэтрикс повел собеседника к просевшему забору, подальше от остальных участников компании. — Видишь ли, Вернон до чертиков заинтересовался книгой Шренка-Нотцинга.[113] Ты с ней, наверное, знаком? О материализации. Удивительные вещи. Результаты просто поражают. Там полно фотографий со случаями материализации. Круксова Кэти Кинг[114] с этим и рядом не стояла. А Вернон только тем и занят, что пишет о таких предметах. По его словам, в книге доказано, что существует неизвестная науке форма материи, и пока скептики этого не опровергнут, пусть помолчат насчет проблемы бессмертия души и прочего подобного. Харрисон между тем опубликовал статью на первой полосе «Таймс литерари сапплемент»,[115] где говорится, что все это не стоит ломаного гроша. Довольно остроумно, спору нет, только логика слегка прихрамывает.