Монтегю Джеймс – Полное собрание историй о привидениях (страница 67)
Ты спросишь, зачем я все это пишу? Я вынужден, поскольку с этим связана еще одна нелепая безделица (как ты, конечно, скажешь), которую мое взбудораженное воображение – и, возможно, ничего более – требует изложить на бумаге. То, что я собираюсь поведать, – это всего лишь сон, сэр, самый, надо заметить, странный в моей жизни. Вызван ли он чем-то помимо болтовни торгового агента и исчезновения дяди Генри? Судить, повторюсь, тебе. Я сейчас не вполне способен мыслить хладнокровно и беспристрастно.
Начался он с того, что передо мной будто раздвинули занавес и я очутился в незнакомом месте (то ли в зале, то ли на площади) среди немногочисленных зрителей. Я никого из них не узнал – да и, сказать по правде, не особенно к ним приглядывался. Помню только, что все эти люди не произносили ни слова, а с бледными и серьезными лицами неотрывно смотрели вперед. Там расположился балаган Панча и Джуди. От обычного он отличался, пожалуй, несколько бо́льшими размерами и нарисованными на желто-красном фоне черными фигурками. Сам балаган был погружен в темноту, на сцену же падал довольно яркий свет. Я напряженно ожидал, что вот-вот загудят дудки и раздастся знакомый клич: «Тра-та-та-та!», но вместо этого где-то сзади оглушительно (иного слова не подберу) прозвонил колокол. Маленький занавес взметнулся вверх, и представление началось.
Кажется, когда-то некий автор пытался сделать из сценок Панча театральную трагедию. Так вот, этот спектакль идеально соответствовал его замыслу. В главном персонаже проявилось нечто сатанинское. Он расправлялся со своими жертвами по-разному: одних поджидал в засаде, и его ужасная физиономия (еще и изжелта-бледная), высовывавшаяся из-за кулис, напоминала вампира с отталкивающей картины Фюзели; с другими поначалу вел себя учтиво и подобострастно – особенно с незадачливым чужестранцем, который бормотал: «Шалабала». Впрочем, я не мог разобрать и что говорил сам Панч, лишь каждый раз с содроганием ожидал смертельной развязки. Стук дубинки по головам, который в обычных обстоятельствах меня забавляет, здесь звучал так, будто проламывались черепа; жертвы падали и содрогались в конвульсиях. Младенец же (далее мой рассказ покажется еще более невероятным) определенно был самым настоящим. Ему Панч свернул шею, и предсмертный хрип или писк прозвучал более чем правдоподобно.
С каждым новым преступлением в балагане становилось все темнее. Последняя расправа свершилась почти в полном мраке, так что жертву я не видел и не сразу понял, что все кончено. Какое-то время со сцены доносились тяжелое дыхание и жуткие глухие звуки, после чего Панч вышел вперед, уселся на край помоста, обмахнулся рукой и поглядел на свои туфли, залитые кровью. Затем, свесив голову набок, хихикнул столь злорадно, что зрители в ужасе закрыли ладонями лица, и мне захотелось сделать то же самое. Между тем декорации сменились, и теперь это был не привычный фасад дома, но нечто более претенциозное: рощица на невысоком холме, освещенная очень реалистичной (я бы даже сказал, настоящей) луной. Из-за холма медленно восстала некая фигура, которая вскоре приобрела очертания человека с чем-то странным вокруг головы – чем именно, я не разглядел. Фигура начала ползком подкрадываться к Панчу, сидевшему к ней спиной. Надо заметить, что к этому моменту происходящее напрочь перестало походить на кукольное представление (хотя тогда я этого не осознавал). Да, Панч все еще был Панчем, но, как и другие, сделался в некотором смысле одушевленным созданием, и оба персонажа двигались теперь сами по себе.
Панч, по-прежнему что-то злобно замышлявший, неожиданно насторожился. Резко обернувшись, он, очевидно, заметил того, кто подобрался к нему почти вплотную. В ужасе Панч схватил дубинку и помчался к роще, еле увернувшись от руки преследователя, бросившегося ему наперерез. Меня охватило невыразимое отвращение, когда я более-менее ясно узрел, что за Панчем гонится некто очень рослый, в черном одеянии с белыми лентами и с белесым мешком на голове.
Не знаю, сколько они так бежали, сначала по лесу, потом вниз по холму, то показываясь на миг-другой, то полностью пропадая из виду. Лишь по невнятным звукам было понятно, что погоня продолжается. Наконец откуда-то слева выбежал изможденный Панч и рухнул среди деревьев. Вскоре там же возник преследователь и принялся оглядываться по сторонам. Заприметив неподвижного Панча, он (зрители видели его со спины) сорвал мешок с головы и набросился на жертву. Наступила темнота.
Раздался протяжный, леденящий душу вопль, и, пробудившись, я увидел, что передо мной, прямо напротив изножья моей кровати, на подоконнике восседает (кто бы ты думал?) огромная сова с распростертыми крылами, похожими на рукава савана. Она свирепо зыркнула на меня желтыми глазами и улетела. Раздался все тот же оглушительный звон колокола (ты наверняка скажешь, что церковного, но мне так не кажется), и я окончательно проснулся.
Все это произошло в последние полчаса. Снова заснуть не представлялось возможным, поэтому я встал, оделся потеплее и пишу этот вздор в первые часы Рождества. Не упустил ли я чего-либо? Ах да! Тоби не было, а на балагане значились имена Кидман и Гэллоп, коих торговый агент определенно не называл.
Похоже, мне удастся еще поспать, а посему я запечатаю письмо.
Дорогой Роберт, все кончено. Тело нашли. Прости, что не известил тебя еще вчера последней почтой, но я был не в состоянии взяться за перо. События, приведшие к разгадке, настолько меня ошеломили, что совсем без сна у меня недостало бы сил принять обстоятельства. Теперь же я могу записать хронику этого Рождества, чудне́е которого не было и, вероятно, уже не будет в моей жизни.
Начиналось все не столь уж серьезно. Мистер Боумен, по-видимому, весело отпраздновал Сочельник и посему склонен был к некоторой придирчивости: по крайней мере, встал он позже обычного, и, судя по разговорам, доносившимся снизу, ему не могли ни в чем угодить ни лакеи, ни горничные. Последние явно были доведены до слез. Самому мистеру Боумену, видимо, тоже не удалось сохранить самообладание, подобающее джентльмену. Во всяком случае, когда я спустился, он упавшим голосом поздравил меня с Рождеством; изволив же почтить нас своим присутствием за завтраком, тоже был отнюдь не радостен, а почти байронически мрачен.
– Не знаю, согласитесь ли вы со мной, сэр, – начал он. – Но с каждым Рождеством мир становится все печальнее. Да вот и пример, прямо перед глазами. Элиза, горничная, работает у меня уже пятнадцать лет. Я думал, что могу всецело ей доверять. И поди ж ты, именно этим утром, в святейший день года, Рождество, когда звонят колокола и… и все такое… Ладно святое Провиденье печется о нас и не допустило подобного, а то ведь эта девица подала бы, осмелюсь сказать, сыр вам на завтрак. – Заметив, что я собираюсь ответить, трактирщик остановил меня жестом. – Вы, конечно, возразите, мол, мистер Боумен, вы же забрали сыр и заперли его в буфете. Да, действительно, вот ключ, если не тот самый, то похожий по размеру. Все верно, сэр, но каково мне от ее поступка? Да он, без преувеличения, выбил почву у меня из-под ног. Однако, когда я высказал все это Элизе, причем, заметьте, не грубо, просто твердо, что она ответила? «Ай, говорит, да и ладно. Никто ж от этого не помер?» Обидно мне, сэр, что тут еще скажешь. Так обидно, что и думать о том не хочется.
Наступила гнетущая тишина, которую я прервал замечанием, что, мол, да, это поистине нелегко, а затем спросил, в котором часу праздничная служба.
– В одиннадцать, – тяжело вздохнул мистер Боумен. – Ах, от бедного мистера Лукаса не услышишь такой проповеди, как от нашего покойного пастора! Между нами могли быть, да и были, небольшие разногласия, что ж, тем прискорбнее… – Он с трудом сдержался, чтоб не упомянуть злополучный бочонок, и продолжил: – Я так скажу: проповедника лучше, да такого, кто твердо отстаивает свою правоту или то, что он считает таковой… впрочем, не о том речь… лично мне слушать не доводилось. Спросите, красноречивым ли он был оратором, и я отвечу: «Вы в большем праве о том судить, ведь он ваш дядя». Или: «Держал ли он в узде свою паству?» И вот мой ответ: «Это как посмотреть». Но, как я уже сказал… Да, Элиза, голубушка, иду!.. В одиннадцать часов, сэр, и спросите, где у них скамья для постояльцев «Королевской головы».
Полагаю, Элиза все это время стояла за дверью, и учту это, когда буду давать чаевые.
Следующая странность случилась во время службы. Мистеру Лукасу предстояла нелегкая задача: выразить в проповеди подобающий дух празднества одновременно с беспокойством и сожалением, которые, что бы там ни говорил мистер Боумен, явно преобладали. Не думаю, что курату это удалось. Мне было не по себе. На гимне орган дважды взвыл (как это бывает, когда не идет воздух), а большой колокол во время проповеди поминутно дребезжал – очевидно, по вине звонарей. Служка послал на колокольню человека, но это не спасло положения. К моей радости, служба вскоре закончилась. До нее тоже произошла некоторая странность. Я пришел довольно рано и увидел, как двое работников возвращают похоронные дроги под звонницу. Судя по разговору, их по ошибке выставил наружу некто, кого в тот момент в церкви не было. И при мне же служка сворачивал бархатный погребальный покров, траченный молью, – весьма непривычно видеть такое в Рождество.